— Что? — спросил Аттес.

— Ничего.

— Ты явно хочешь что-то сказать, — заметил он, проводя рукой по одному из кинжалов, закреплённых на груди.

— Эти кинжалы сделаны из древней кости?

Он нахмурился.

— Один да. Этой кости слишком мало, чтобы хватило на большее. — Он сделал паузу. — Но сомневаюсь, что именно это ты хотела спросить.

— С чего ты взял?

Он замолчал, опустив руку.

— Потому что ты меня знаешь… или знала? Или, по крайней мере, мою версию, наверное, — пробормотала я, когда мы прошли под голыми ветвями, скрипевшими, как сухие кости. — Боги, вслух это звучит странно.

— Ага, — вздохнул он. — Ты совсем ничего не помнишь о том времени? Я думал, был шанс, что в детстве что-то всплывёт.

— В детстве я могла помнить куда больше, но все, кого могла бы спросить, мертвы. — Кроме Миллисент: она была рядом, когда я была маленькой. — Помню только обрывки — твое лицо, вспышки других людей и… другие вещи.

— Другие вещи?

— Да. — Я ощутила его пристальный взгляд. — Как мы были знакомы?

— Не уверен, что сейчас подходящее время для этого.

— А когда лучше?

— Буквально в любое другое, — сухо ответил он.

Я вздохнула.

— Ну и ладно.

Поднялся ветер, и запах стал сильнее. Не просто сладковатый — приторный, с металлической ноткой. Кажется, я догадывалась, что это.

— Я встретил тебя… то есть Соторию… когда Колис впервые вернул её, — сказал он, и я резко посмотрела на него. — Тогда он… доверял другим бывать рядом с ней. Охранять, когда сам не мог.

Я раскрыла рот, потом закрыла. Потом хрипло рассмеялась. Что на это сказать? С чего начать?

— И ты был одним из этих стражей?

— Да. — Он тяжело вздохнул. — Мы сблизились.

— И ты не видел ничего дурного в том, что делал Колис? — вырвалось у меня. — Пока вы сближались?

На его виске дёрнулась жилка.

— Я не говорил, что не видел.

— Тогда почему ничего не сделал? — потребовала я.

Его серебристые глаза сверкнули.

— Я не говорил, что ничего не делал.

Я всматривалась в слишком знакомые черты, задерживая взгляд на шраме. И вдруг вырвался вопрос, который мне и в голову не приходил:

— Как ты получил этот шрам?

— А ты свой?

— Крейвен, — ответила я. — Я была ребёнком, когда на моего отца и… людей, с которыми мы были, напали.

— Твоего отца?

— Человека, которого я считала отцом. — Запах усиливался. Гнилой. — Леопольд и… — Громкий кашель Аттеса прервал меня. — Ты в порядке?

Аттес закашлялся ещё сильнее, моргнув несколько раз.

— Ты точно в порядке?

— Да, — прохрипел он. — Неправильно вдохнул.

— Первородные боги могут неправильно вдохнуть?

Он прочистил горло, быстро моргая.

— Ты всё ещё можешь, верно?

Я благоразумно промолчала — с моей удачей через секунду сама бы подавилась мошкой.

— Как ты сказала его зовут? — спросил он.

— Леопольд. — Я нахмурилась. — А что?

— Просто не был уверен, что расслышал правильно.

Что-то в его ответе показалось мне странным. Первородные не могут откровенно лгать, но, как никто другой, я знала: умолчать правду вполне возможно.

— Ты так и не ответил на вопрос о шраме.

— Расскажу после.

Я сузила глаза.

— Чушь. Я же рассказала, как получила свой.

На его губах скользнула усмешка.

— Знаю.

— Отлично, что мы это выяснили, — пробурчала я и снова посмотрела на поместье. — Так ты расскажешь настоящую причину, по которой закашлялся… — Я осеклась, когда мы свернули за лёгкий изгиб дороги, и мёртвые деревья расступились, открыв широкий колоннадный фасад.

Я застыла, желудок провалился, когда взгляд наткнулся на то, что свисало между бледными колоннами. На то, что покачивалось.

Теперь я точно знала, откуда этот запах.

Гниль. Тлен.

И поняла, где Кровавый Венец научился так демонстрировать тела.

— Я предупреждал, — тихо сказал Аттес.

Он действительно предупреждал: я увижу хуже. Мой взгляд медленно скользил по колоннаде. Там висели десятки тел. Наверное, смертные. Слуги? Их одежда была испачкана и порвана, но я различала чёрные мундиры стражей Стены на некоторых из них. Они сопротивлялись? Или это сделали просто из жестокости?

— У Колиса весьма сомнительный вкус в декоре, — заметил Аттес.

Я подняла взгляд к их головам — и тошнота подступила к горлу. Их лица скрывали белые покрывала или саваны. Эфир загудел, и я ускорила шаг.

Это было не просто стремление Колиса придать дому мрачный «уют». Белые покрывала были посланием.

Эфир яростно вибрировал в груди, кончики пальцев зазудели. Гнев и отвращение бурлили, пока ветер шевелил края покрывал. Зачем? Этот вопрос звучал снова и снова. Зачем делать такое? Каков в этом смысл? Почему жизнь ничего не значит? Эфир в моей крови раскалился.

— Тебе нужно успокоиться, — произнёс Аттес.

— Я спокойна, — отрезала я и направилась к ступеням.

Внезапное прикосновение Аттеса к моему предплечью — его пальцы крепко сомкнулись на коже — пронзило меня вспышкой энергии, за которой странно знакомым эхом отозвалось чувство… близости. Я уставилась на его руку, обхватывающую мою, потом медленно подняла взгляд.

— Советую отпустить.

Уголки его рта напряглись.

— С радостью.

Мои пальцы дёрнулись.

— Тогда что мешает?

Он перевёл взгляд на колоннаду. Я проследила за ним и затаила дыхание: у основания колонн проступили тонкие трещины, побежавшие по ступеням. Я ощутила лёгкую дрожь земли под ногами.

— Ты спокойна? — его голос прозвучал глухо.

Очевидно, нет.

— Могу только представить, что сейчас у тебя в голове, что ты чувствуешь, — продолжил он едва слышно.

Что я чувствую? Я была в ярости, в ужасе и ещё в сотне состояний, глядя на покачивающиеся тела. Лёгкие горели, я плотно сжала губы и попыталась высвободить руку.

Его хватка только крепче стиснула предплечье.

— Ты видела и хуже, Поппи.

Я резко повернулась к нему.

— Когда была Соторией?..

На его челюсти дёрнулась жилка. Он коротко кивнул.

— И в этой жизни ты тоже видела хуже.

Мурашки пробежали по коже. Я ведь только что думала о том же, но он не мог знать.

— Откуда тебе это известно? — И тут меня осенило. — Серафена?

На его виске дёрнулся нерв, и тишина стала ответом. Это была не Серафена.

— Как? — повторила я.

Аттес молчал, и вдруг — может, из-за вадентии — в голове мелькнул образ крупной хищной птицы.

Я коротко вдохнула.

— Ты наблюдал за мной… за нами… пока был в стазисе? Как это делала Серафена?

Его ноздри чуть раздулись.

— У нас правда нет времени это обсуждать. Особенно когда ты говоришь так, будто это что-то мерзкое.

— А как ещё это может звучать? — возмутилась я.

— Не так, — пробормотал он. Я уже раскрыла рот, но он перебил:

— Он чувствует твою сущность, Поппи. Он знает, что ты здесь. Знал с той самой минуты, как мы прибыли. И теперь он знает, что ты злишься. — Его грудь поднялась, хотя я не услышала вдоха. — Ты уже всё портишь.

Я отпрянула. Сначала во мне поднялась волна отрицания, но она быстро растворилась.

— Нам надо уходить, — сказал Аттес, бросив взгляд на поместье. — Так не сработает.

— Что? — я снова дёрнула рукой, но он не отпускал. — Мы не можем уйти. Если уйдём, он нападёт на Карсодонию. Люди погибнут.

— Ну и пусть—

На этот раз я вырвала руку.

— Я не уйду. — Отступила, сжимая кулаки, и взгляд упал на трещины в каменных колоннах. — Можешь идти, но я останусь.

— Поппи—

— Ты прав: я всё порчу, — призналась я, отрывая взгляд от этого доказательства. — Но я соберусь. Смогу. Хочешь верь, хочешь нет — мне всё равно. В любом случае я не уйду. Что будешь делать ты — решай сам.

Аттес выругался и провёл рукой по волосам — жест, так похожий на Кастила, что я невольно отвернулась.

Повернувшись к колоннаде, я не закрыла глаза. Заставила себя смотреть на висящие тела, пока делала то, что обещала. Это было нелегко — будто пыталась собрать лохмотья одежды в ураган. Но я должна была. Я отчаянно хотела этого, потому что обязана закончить начатое и готова была на всё.