— Сегодня вечером, до твоего возвращения, меня внезапно накрыла тревога. Не такая мощная, как тогда, когда Древние пробуждались на Континентах, — я сглотнула. — Но, думаю — нет, знаю, — это было вот это. Эта неправильность. Коротко, и я не поняла, что именно чувствую. — Я смотрела на одеяло. Кто его шил? Пожилая женщина, лежащая рядом с мальчиком? Его мать, с другой стороны? — Может, если бы поняла, я могла бы…

— Нет, — Кэстил оказался передо мной в одно мгновение, ладонями обхватил мои щёки. — Никак ты не могла знать, что это за чувство. И даже если бы знала — это всё равно не на тебе. — Он чуть приподнял мою голову, чтобы я встретила его взгляд. — Пожалуйста, Поппи, не бери на себя вину, которая тебе не принадлежит.

— Я и не беру. Просто… — Я закрыла глаза, прислушалась к тяжести Делано у ног и глубоко вдохнула, прежде чем открыть их снова. — Мы не можем позволить, чтобы это повторилось.

Кэстил не стал обещать, что этого не будет. Он и не мог. Но он коснулся губами моего лба.

— Нам пора возвращаться.

Я кивнула. Окинув последний раз взглядом тела на полу, позволила Кэстилу вывести меня из дома. Снаружи я вдохнула свежий солёный воздух, свободный от запаха смерти. Пока Кэстил остановился поговорить с Эмилем, я двинулась дальше — стоять не было сил. Шок от увиденного начал отступать.

Кэстил поймал меня за край плаща, прежде чем я отошла слишком далеко. Остановив, он поднял мне капюшон и отпустил. Но я знала, что он не спускает с меня глаз, когда я вышла на улицу.

Делано было рванулся за мной, но передумал и остался с остальными. Я была благодарна за это пространство. Мой разум… начал бессвязно подкидывать кадры из тех домов. И каждое лицо, вспыхнувшее в памяти, грозило сломать хрупкую узду, которой я удерживала ярость. Маленькие ботиночки, в которые уже никогда не ступит нога. Книга на тумбочке, которую никто не дочитает. Стаканы на столе, что навсегда останутся наполовину полными. И ради чего? Ради «послания»? Напоминания, что он всё ещё тут? Было миллион способов заявить о себе, не прибегая к столь немыслимой жестокости.

Мы не можем допустить повторения.

Но как остановить то, о чём узнаёшь, лишь когда уже поздно? Бессилие почти душило.

Энергия, прижимающаяся к коже, была ледяной, и, как бы ни было неправильно это ощущалось, мне нужно было перестать об этом думать. Иначе узда сорвётся, и вырвется буря. Я уже чувствовала её металлический привкус на языке и тёмную, тенистую силу, копящуюся в груди.

Я сжала кулаки, закрыла глаза и вновь сосредоточилась на дыхании. Нельзя поддаться злости. Это будет… катастрофой. И Араэ правы. Я не хочу вреда невиновным. Потеряю контроль — ровно это и случится.

Я — не моя мать.

Я — не Колис.

Время сорваться будет позже… предпочтительно — на самом Колисе. С этой клятвой ярость опала до ровного, тягучего гнева. Не ушла, но стала управляемой.

Медленно выдохнув, я открыла глаза — и тут же наткнулась взглядом на Малика.

Он стоял в двух домах от меня, спиной ко мне, один. Я взглянула туда, где Кэстил и Киэран говорили с Эмилем. К ним присоединился стражник. По обрывкам слов поняла: им докладывают о домах на соседних улицах. Я снова перевела взгляд на Малика. Он держался в стороне от брата, ради которого тот рисковал жизнью, — того самого брата, кто был готов на всё, лишь бы вытащить его.

Но дистанция между ними была больше, чем несколько шагов, и от этого сердце заныло ещё сильнее. Не ненависть держала их порознь. Они любили друг друга — это я знала. Между ними лежали сожаления, боль и несказанные слова. Я понимала гнев Кэстила. Он верил, что все эти годы Малик жил так же, как он сам, в плену. Узнать, что брат довольно свободно шлялся по столице, — предательство, усугублённое тем, что именно Малик привёл Крейвенов в Локсвуд.

Но я знала: по-настоящему свободен он не был. Он делал то, что требовалось, чтобы выжить. Играл в игры Исбет — не ради себя. Ради Миллицент.

И я знала, что Кэстил понимает это.

Я пошла к Малiku, видя, как напряглась его спина. Остановилась в нескольких шагах, расправив чувства. Его щиты были подняты, а когда он повернулся, жёсткость исчезла, будто её и не было. Плечи расслабились, руки скользнули в карманы тёмных брюк, голова чуть наклонилась, губы сложились в тонкую, почти безразличную улыбку.

— Пенеллаф, — сказал он, полуприкрыв глаза взглядом человека, которого трудно впечатлить — и трудно ранить.

Перемена, случившаяся с ним между нашей первой встречей в Стоунхилле и сейчас, была бы пугающей, если бы я не знала, что это маска — такая же лёгкая, как та, что надевала я под вуалью. Непричастность. Невозмутимость.

Но это была лишь видимость. Я проскользнула сквозь его щиты и увидела шторм под расслабленной линией челюсти и ленивой усмешкой. Вгляделась пристальнее, отметив тени под глазами. Он устал, и я подозревала: эта усталость глубже костей — не только из-за трещины между ним и Кэстилом.

— Я хотела спросить, — начала я, пальцы потянулись к пуговицам на плаще, — знаешь ли ты, где Миллицент?

Он задержал на мне взгляд.

— Хотел бы знать. Но нет.

Разочарование кольнуло, хотя удивляться было глупо. Знай он, где она, его бы тут не было.

— Думаешь, она вернётся?

— Думаю, да. — Он встретил мой взгляд. — Вернётся, потому что ты здесь. Она хочет отношений с тобой.

Я приподняла брови и едва отстранилась.

— Правда?

Челюсть Малика напряглась.

— Поверить трудно, но да.

— Я рада это слышать, — поспешно сказала я, поняв, что он неверно прочитал мою реакцию.

Он приподнял бровь.

— Вот как?

— Да. Я просто удивилась — она не произвела впечатления, будто… — Я осеклась. — Впрочем, времени у неё почти не было.

Мы с Миллицент почти не оставались наедине. Всегда кто-то был рядом — даже если я его не видела. Горничные нашей… матери видели и слышали всё.

И я невольно подумала, где они теперь. С ними тоже «разобрались»? Большинство — если не все — были Ревенантами.

— Но я правда рада, — сказала я, крутя пуговицу и скользнув взглядом к Кэстилу. Наши глаза встретились, и его бровь выгнулась точно так же, как у брата. Я раскрыла рот, закрыла, вдохнула и снова повернулась к Малику. Я не знала всего, через что он прошёл, но знала — это его сломало. Как и Кэстила. И знала, что именно: видеть, как пытают и убивают его связанного вульвена. И я снова задумалась, знает ли Делано, из чего сделана рукоять моего кровавого кинжала.

Лёгкая, односторонняя усмешка на губах Малика начала сходить на нет.

— Почему ты так на меня смотришь?

— Я прощаю тебя.

Он отступил на шаг, и остатки улыбки исчезли.

Я и сама не знала, зачем сказала это. Не была уверена, что чувствую к Малику. Но… это не была ложь.

— Не помню, говорила ли я тебе это. У меня всё ещё провалы, — призналась я. — Но на случай, если нет: я хотела сказать это сейчас. Я прощаю тебя.

Он застыл так, будто перестал дышать.

— Не должен ты меня прощать.

— Ты мог меня убить, — напомнила я. — И не сделал.

— Я предал Коралену.

Я заставила себя не вздрогнуть.

— Да.

— И ты это прощаешь?

— Я понимаю, почему ты поступил так, как поступил. — Я остановила пальцы, прежде чем оторвать пуговицу. — И в конце концов ты сделал правильно. Королена должна была это знать.

Малик отвёл взгляд.

— И Кэстил знает, почему ты остался здесь, — продолжила я тише. — Думаю, вы с ним могли бы, ну, поладить, если бы перестали поминать, как ты когда-то собирался меня убить. — Я запнулась. — И если бы Кэстил вытащил голову из собственной задницы.

На левой щеке Малика на миг появился ямочка.

— Ты правда так думаешь?

— Да. — Я отступила и улыбнулась. — Всё возможно, верно?

— Пожалуй. — Он посмотрел мне в глаза, и улыбка исчезла. — У тебя… мягкое сердце.

Почти уверена, сказал он это не совсем как комплимент. Но я всё равно натянула улыбку.

— Разве сердца не все мягкие?