А деревянная скульптура целиком поглотила внимание Ивана Алтынова. Ангел – прекрасный лицом, с воздетыми крыльями, – держал в правой руке меч. И это было первое, что купеческого сына поразило. Да, он знал: ангелов часто изображают с мечом – даже и на иконах. Однако там Вестники Божии держат меч в левой руке – и остриём вниз. А во вскинутой деснице у них неизменно – крест. У деревянного же ангела, установленного здесь, креста в руках не имелось вовсе. А меч свой он поднял высоко, будто фонарь. И словно бы направлял его в небо.

Но ещё более удивили Иванушку необычность и определённость черт деревянного юноши. Лицо его, хоть и очень красивое, было не иконописным – абсолютно земным. Округлое, с ямочками на щеках, с чуть заметным прищуром больших глаз – оно явно воспроизводило черты реального, живого человека. «Уж не самого ли себя этот Митенька изобразил?» – задался вопросом купеческий сын.

Впрочем, деревянная скульптура не одним этим поражала воображение. Если верны были рассказы бабы Мавры, исчезновение здешнего священника случилось примерно полтора века назад. И за такой срок в лесу, под открытым небом, даже мраморное изваяние изрядно разрушилось бы. Деревянный же ангел выглядел так, будто он лишь вчера вышел из-под резца скульптора-самоучки Митеньки Добротина. Правда, Иванушка не сумел бы определить, из какой породы древесины фигуру изваяли. Но, пожалуй, и дуб не выдержал бы столько: пошёл бы трещинами, начал подгнивать. Разве что – его обработали каким-то особым составом. Или вода здешнего колодца обладала чудодейственными свойствами – препятствовала гниению.

Иванушка передал Алексею пистолет господина Полугарского. А сам подошёл к колодезному срубу, склонился над ним, опершись о его край руками, свесил голову и стал вглядываться в промозглую черноту.

Сперва ему показалось: в колодезной воде, покачивая круглым верхом, плавает деревянное ведро. И лишь пару мгновений спустя до купеческого сына дошло: вовсе не ведро круглится сейчас в колодце. Иван Алтынов даже забыл дышать на целых четверть минуты. Ведь не могло же это зрелище быть подлинным! Да, он слышал: если днём забраться в тёмный колодец, то оттуда, посмотрев на небо, можно увидеть луну и звёзды. Но, чтобы вот так, заглянув в колодец, увидеть в воде отражение лунного диска – средь бела дня…

– Да ведь сейчас и не полнолуние… – едва слышно прошептал Иванушка.

Однако садовник Алексей его слова явно услышал.

– Не полнолуние, – долетел до купеческого сына его ответ – словно из дальнего далека. – Луна убывает.

Иван ещё ниже склонился над колодцем – так перевесился через его сруб, что Алексей издал предостерегающий возглас. Явно испугался, как бы его хозяин не полетел вниз. Вот уж это совсем было бы не вовремя! Но купеческий сын падать не собирался. Прежде ему уже доводилось сваливаться в колодец, и повторять подобный опыт он категорически не желал: крепко держался обеими руками за каменный край. И, напрягая глаза, вглядывался в отражение «волчьего солнышка», слегка подрагивавшее на воде.

Впрочем, с полнолунным колодцем можно было разобраться и позже. Посоветоваться, к примеру, с Агриппиной Федотовой. Но возможно это было лишь при условии, что нынче из Духова леса они вернутся живыми. А стало быть, им следовало поспешить.

Иванушка отступил от колодца и подошёл к Басурману, который стоял вполне себе смирно. Казалось, норовистый гнедой жеребец уразумел, что в этих местах следует потише себя вести. К седлу ахалтекинца был приторочен длинный рогожный свёрток. Однако не тот самый – всего лишь кочерга, обмотанная тряпками. Примитивная маскировка, конечно; однако Иван рассчитывал, что для дальнего расстояния и её будет достаточно.

– Делаем, как условились. – Купеческий сын передал свёрток Алексею. – Ты переступишь через рухнувший частокол и сразу же крикнешь, что хочешь произвести обмен сам. Без моего участия. Потому как…

Но договорить Иван Алтынов не успел. Перекрывая его слова, сзади раздался низкий, словно звук басовой струны, и хриплый, будто карканье ворона, звериный рык.

28 августа (9 сентября) 1872 года. Понедельник

«…ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить[2]», – промелькнуло в голове у Иванушки за тот миг, пока он оборачивался.

Позади них, шагах в десяти, темнела между берёзовых стволов массивная приземистая фигура. Но, если бы не рычание, Иван решил бы: он видит не зверя, а вставшего на четвереньки человека. Который зачем-то напялил на себя клочковатую звериную шкуру – как во время святочных колядок. Ни в положении этой фигуры, ни в наклоне головы – с оскаленной пастью – не было той натуральной звериной грации, что присуща любому хищнику. Это создание выглядело каким-то неловким, вывихнутым, хотя все четыре лапы имелись у него в наличии.

– Алексей, стреляй! – закричал Иван ровно в тот момент, когда кудлатый монстр оттолкнулся от земли в прыжке.

Конечно, каким бы прыгучим он ни был, перескочить сразу на десять шагов вперёд он не мог. Вот только – ужасающее создание словно бы поплыло по воздуху к Ивану, вытянувшись над землёй в почти прямую линию. Неистово заржал и взвился на дыбы Басурман. Закричал от ужаса Никитка, державший поводья и собственной лошади, и отцовской. А сжимавший пистолет Алексей начал поднимать руку – так медленно, словно к ней привесили пудовую гирю.

Впрочем, время явно замедлилось исключительно в восприятии Ивана. Когда Алексей спустил курок старинного дуэльного пистолета, мнимый зверь свой прыжок всё ещё не завершил. А не то вцепился бы в горло купеческому сыну, ноги которого будто вросли в мягкий моховой ковёр, расстилавшийся под деревьями.

Увы: серебряная пуля едва задела шерсть на правом боку жуткого зверя. Однако и этого мимолётного касания оказалось достаточно, чтобы сбить монстру прицел. Он приземлился примерно в шаге от Иванушки, который сумел-таки отпрянуть в сторону: за толстый ствол берёзы, что росла неподалёку от деревянного ангела. Зверь крутанулся на месте, будто его слегка оглушило. И купеческий сын успел выхватить из кармана и бросить Алексею мешочек с серебряными пулями, порохом и пыжами. Садовник поймал его на лету, да толку-то?.. На то, чтобы перезарядить старинную игрушку, ушло бы с полминуты – самое меньшее.

– Бегите, Иван Митрофанович! – закричал Никита, всё видевший и явно понявший, кто для зверя – главная мишень.

Однако Иван этого возгласа и не дожидался. Оттолкнувшись руками от берёзы, он помчал прочь – совершая на бегу скачки то вправо, то влево, на манер удирающего от погони зайца. На долю секунды Иванушка испытал сомнение: куда именно ему бежать? Не к руинам ли села – где можно было укрыться в какой-нибудь избе, не до конца разрушенной? Однако он понятия не имел, кто может поджидать его в Княжьем урочище. Сколько ещё таких тварей обитало там? И как он стал бы обороняться от них – теперь, оставшись без своего единственного оружия?

И купеческий сын припустил зигзагами по лесу: проваливаясь в мох и всем сердцем жалея, что не может сейчас прыгнуть в седло своего ахалтекинца, чьи копыта годились даже для бега по зыбким пескам Туркестана.

Позади что-то кричал Алексей. Но Иван Алтынов слов его разобрать не мог. Он слышал только хрипловатое дыхание зверя у себя за спиной – и грузное плюханье, которое возникало всякий раз, когда тот пытался в прыжке настичь добычу.

Раза три кудлатый монстр промахивался в своих атаках. Хотя, быть может, и не из-за ухищрений Ивана. Купеческий сын надеялся, что серебряная пуля всё-таки задела зверя по касательной. И хоть и ненамного, но всё же замедлила его.

Но – замедленный или нет, а волкулак постепенно приближался. Ивану не требовалось оглядываться, чтобы это понять. Дыхание существа становилось всё громче, а прыжки его завершались уже так близко от купеческого сына, что тот всякий раз ощущал колыхание воздуха, когда зверь приземлялся. А лес между тем становился всё гуще, и берез в нём практически не осталось: пространство вокруг занимали гигантские тёмные ели, нижние ветки которых спускались к самой земле.