Село в 180 верстах от Москвы

Август 1720 года

Старуха не умолкала ни на мгновение, пока её закапывали. И слова её слышали все, кто находился на княжьем дворе, – не один лишь князь Михайло Дмитриевич. Хотя обращалась-то она именно к нему. Ведь кто, как не он, определил ей такую казнь – окопание заживо в землю. Чтобы потом она умирала в яме от голода и жажды. И это было ещё милосердно! Так-то за колдовство обычно сжигали: в деревянном срубе, при стечении народа. Только вот – имение князя располагалось близ торфяных болот. Мыслимое ли дело – устраивать здесь пожар?

И на глазах Михайлы Дмитриевича для приговорённой колдуньи выкопали яму – подобие неглубокого колодца, – куда и опустили её со связанными за спиной руками. Глубину рассчитали верно: край устроенного раскопа оказался у старухи вровень с плечами.

Впрочем, как подумал князь, не такая уж она была и старуха. Михайло Дмитриевич знал: ей лишь недавно стукнуло пятьдесят. И была она моложе его самого на пять годков! А когда-то…

Но теперь значения это уж не имело. Двое холопов князя лопатами сноровисто забрасывали в яму рыхлую песчаную землю. И только морщились от нестерпимо громких воплей связанной колдуньи:

– Будут меня помнить, Михайло, все твои потомки до двунадесятого колена! Будут жрать человечину – и обо мне памятовать! Будут шерстью, словно мхом, обрастать – и вспомянут меня! Будут на четырёх лапах носиться, выть, как звери лесные, – и про меня не позабудут! И тебя проклянут за то, что ты со мною сделал! В том, что они волкулаками станут, – ты повинен окажешься, не я! А я над их участью и в аду посмеюсь: вот, княжьи отпрыски, бегайте отныне волками! Да творите для меня новых волкулаков – чтобы люди ими становились через ваш укус. И не в ночи полнолуния вы звериное обличье обретать станете, а всякий раз…

Князь не выдержал – сорвал с себя вышитый кушак, бросил его холопам:

– Завяжите ей рот!

Так не принято было, но ведь кто знает, сколько продержится колдунья в яме: три дня? четыре? неделю? И что же – князь Михайло должен будет, сидя в своих палатах, слушать её завывания? А уехать в Москву, не дождавшись, покуда она преставится, он никак не мог.

«Надо было просто её повесить!..» – мелькнуло у князя в голове. Но теперь что-то менять сделалось поздно: что стали бы говорить люди, если бы он взял, да и выкопал колдунью? Что он пожалел её и решил подарить ей скорую смерть? Или – хуже того: что старая ведьма сумела его напугать?

Развернувшись, Михайло Дмитриевич поспешно двинулся в сторону своих палат. Однако, пока шел, ловил при каждом шаге яростное мычание, которое колдунья издавала с завязанным ртом. Она всё ещё пыталась что-то говорить. И князь даже различал отдельные слова, раз за разом повторяемые ею: «колодец», «ведро», а ещё – «ангел».

Сентябрь 1725 года

Алексею Алтынову, прежде прозывавшемуся Востриковым, минувшим летом сравнялся лишь двадцать один год. Однако повидал он за свою жизнь такое, чего и людям зрелых лет в страшных снах не привиделось бы. И всё же теперь он, незаконный внук Михайлы Дмитриевича Гагарина, в который раз ощущал дрожь, взглядывая на воздвигнутую посреди Духова леса деревянную статую. Ему и прежде виделось в ней что-то неизъяснимо богохульное. А теперь, когда ему довелось свести знакомство с её, так сказать, прообразом…

«Ну, по крайней мере, сам прообраз более навредить никому не сможет», – подумал Алексей, отступая от деревянной скульптуры и наклоняясь над колодцем, подле которого её установили. Вода в нём плескалась на немалой глубине: саженях[1] в четырёх от поверхности земли. Но всё же, если не знать – догадаться о тайне сего кладезя бездны вряд ли кто сумел бы. Равно как – и выбраться из него.

Но тут же у Алексея мелькнула вторая мысль. Пожалуй, даже и не мысль: неоспоримое и недоброе предчувствие. С некоторых пор они частенько посещали юношу, чья мать была внебрачной дочерью князя Гагарина, а бабка, по всеобщему мнению, – ясновидицей и ворожеей.

«Сам-то он, быть может, и не выберется. Но ежели у него будет проводник…»

И княжьего внука на миг охватили сожаление и страх. Ведь он не убил злобного паскудника – всего лишь его отослал, не захотел марать об него руки. А теперь неизвестно: кому и когда может аукнуться его, Алексея Алтынова, неуместное мягкосердечие? Но тут же он сам себя и одёрнул – пробормотал с усмешкой:

– Волков бояться – в лес не ходить…

Что сделано, то сделано.

И Алексей, посмотрев напоследок в тёмный зев колодца, от него отступил и двинулся прочь. Предвечерний свет по-осеннему мягко изливался между берёзами и елями Духова леса, делая их похожими на застывших в задумчивости гиперборейских великанов, о коих писал Геродот – отец науки гиштории. Да и сами здешние места – чем они были не загадочная Гиперборея? Почему было бы не сохраниться её частичке в подмосковных лесах? Ведь сделал же когда-то великий Парацельс пророчество в своих «Оракулах», написав: «Есть один народ, который Геродот называет Гипербореями. Нынешнее название этого народа – Московия. Нельзя доверять их страшному упадку, который будет длиться много веков. Гипербореи познают и сильный упадок, и огромный расцвет. У них будет три падения и три возвышения».

Вспоминая оный трактат, купленный у одного алхимика в московской Немецкой слободе, Алексей Алтынов шагал через Духов лес в сторону уездного Живогорска. И, сам себе удивляясь, осознавал, что полюбил тутошнюю глухомань. Что хотел остаться здесь жить, как бы ни повернулись дела. Именно в Живогорске будет его дом – а стало быть, и дом его детей, если когда-нибудь они у него появятся. Дом его наследников по колдовской линии.

28 августа (9 сентября) 1872 года. Понедельник

В Живогорск алтыновская тройка въехала не со стороны Губернской улицы, а с противоположного конца города. Но Иван Алтынов, сын купца первой гильдии, и не собирался сразу ехать к себе домой, на Губернскую. Как и не планировал отвозить свою невесту Зинаиду Тихомирову в дом её отца-священника, располагавшийся на той же улице.

Впервые в жизни Иванушка радовался тому, что у его Зины имеется в наличии бабка, пусть даже и ведьма: Агриппина Ивановна Федотова. Ведь, если бы не она, где и с кем барышня Тихомирова могла бы проживать по возвращении в Живогорск – вплоть до венчания со своим женихом? Селиться в его доме до свадьбы ей было бы невместно. А возвращаться под родительский кров она пока что не желала. Явно хотела сперва переговорить со своим папенькой – и всерьёз опасалась его гнева.

Ну а так – вопрос решался просто. И кучер Алексей направлял сейчас их тройку к роскошному доходному дому купцов Алтыновых, что располагался в центре Живогорска, на Миллионной улице. Там Иван собирался снять апартаменты для бабушки и внучки. И не важно, кем Агриппину Ивановну считают горожане. Главное: Зинина репутация нисколько не пострадает, если она будет жить в съёмном номере не одна, а вместе с пожилой родственницей.

Когда они катили по Живогорску, уже миновал полдень. Однако – странное дело! – улицы выглядели пустынными, как это обычно бывает только ранним утром. Лишь редкие прохожие попадались им на Миллионной – самой богатой улице города, где чуть ли не в каждом доме располагались лавки, мастерские дорогих портных или ресторации. День стоял пасмурный и какой-то пепельно-серый. Но не дождило и холодно не было. Никаких поводов не существовало, чтобы отсиживаться по домам.