Иванушка подавил новый вздох, крепче сжал под мышкой рогожный свёрток и, вытянув перед собой руку с лампой, шагнул внутрь.

Недавний визитёр не стал здесь деликатничать. На дверь-то он вернул замок – явно желая создать впечатление, будто его и не отпирали. А вот замок сундука просто лежал возле него на полу. Разве что – крышку на сундуке грязноногий закрыл. Купеческий сын сделал два шага вперёд, положил обёрнутую рогожей руку на пол, рядом со снятым замком, и откинул массивную крышку сундука.

На миг Ивану почудилось: тот, кого он уложил внутрь, всё ещё находится там! И он чуть было не издал радостный возглас. Но увы: то оказалась оптическая иллюзия. Очертания мужского тела, которые Иванушке померещились, – это был всего лишь тёмный провал в нагромождении пожелтевших человеческих черепов, которые Кузьма Алтынов годами складывал в свой сундук. Самого купца-колдуна и след простыл.

– Вот и ещё один беглец! – громко произнёс Иван.

А потом рассмеялся – таким смехом, что, пожалуй, сам вполне мог бы загреметь в сумасшедшие палаты, если бы кто-нибудь это услышал. Впрочем, он тут же с собой совладал: оборвал свой хохот. Заставил себя собраться с мыслями. Да, не-мертвый дед Ивана пропал из колдовского сундука с черепами, где внук запер его. Да, Кузьме Алтынову явно помогли сбежать. И купеческий сын предполагал, кто мог бы оказаться помощником. Однако оставалось множество других вопросов, ответов на которые у Ивана Алтынова не имелось. И, пожалуй, главный из них касался его маменьки Татьяны Дмитриевны.

Вернее, таких вопросов было два. Первый: потому ли она сбежала из Живогорска, что каким-то образом узнала о случившемся здесь, в подвале дома? И второй: куда она отправилась? Иванушке не хотелось думать о том, что его маменьке взбрело в голову ехать за границу, в Италию: искать там своего бывшего любовника Петра Эзопова и его законную жену Софью. Однако и такую возможность нельзя было отметать. И что будет, если маменька не вовремя отыщет их? И учинит скандал где-нибудь на таможне – через которую супругам потребуется провести свой багаж: ещё один сундук с очень похожим содержимым?

Иван поморщился, поднял с полу рогожный свёрток и положил туда, куда собирался поместить его с самого начала: в дедовский сундук, поверх черепов. Послышался мерзкий костяной перестук, и у купеческого сына от этого звука заныли зубы. Обёрнутая жёсткой материей рука смотрелась на своём ложе как библейский левиафан посреди морских валов.

Купеческий сын опустил крышку сундука, вернул на место замок и только-только успел повернуть в нём ключ, как снаружи донёсся зов:

– Иван Митрофанович, вы там? Поднимайтесь, сделайте милость! Я бы за вами не пошёл, да у нас тут…

Сивцов, явно кричавший с лестницы, что вела в подвал, осёкся на полуслове. И купеческий сын с лампой в руке выскочил из секретного подвала своего деда: узилища, которое тот ухитрился покинуть.

Даже Эрик Рыжий выглядел мрачнее тучи. Иванушка и не подозревал, что у его кота имеется в запасе такое выражение морды. И пасмурный кошачий взгляд – с прищуром жёлтых глазищ – отнюдь не выглядел наигранным или неуместным. Какое там!.. Люди, что находились сейчас вместе с котом на большой кухне алтыновского дома, смотрели ничуть не веселее.

Кухарка Стеша почти беззвучно рыдала, утирая глаза уголками головного платка. Алексей стоял рядом, одной рукой приобнимая жену за плечи. А другая его рука была стиснута в кулак, и казалось: на пол вот-вот закапает кровь из-за того, что он пропорол ногтями кожу на ладони. На Ивана его недавний возница взглядывал лишь мимолётно. Но когда это происходило, в Алексеевых глазах читались угрюмство и обвинение.

Лукьян Андреевич застыл возле закрытой кухонной двери, прислонясь к ней – как если бы хотел предотвратить чьё-либо вторжение. На хозяина старший приказчик взирал хоть и с недоумением, но – единственный из всех – также и с толикой сочувствия.

А сам Иван, хоть и замечал всё это краем глаза, пристально смотрел только на одного человека: сидевшего посреди кухни на табурете мальчишку. То был старший сын Алексея и Степаниды: тринадцатилетний Никитка. И нынче утром он вместе с младшим братом, десятилетним Парамошей, отправился на его небольшую голубятню – посмотреть на породистых птиц, подаренных Иваном. Который, присев напротив Никиты на стул, слушал сейчас рассказ мальчика. Тот излагал всё уже во второй или третий раз. И временами злобно зыркал на купеческого сына – явно намекая, что не разговорами нужно заниматься. А ещё – давая понять, что именно его, Ивана Митрофановича Алтынова, он считает ответственным за всё произошедшее.

– Парамошка мне ваших серых московских турманов показывал, – говорил Никита. – И одного как раз вытащил из клетки – держал в руках. Вот тогда-то мы и услышали, как по лестнице кто-то поднимается на голубятню. Мы решили: это отец вернулся. Знали: вы все вскоре должны приехать домой. Только это… – Он с усилием сглотнул и на миг перевёл взгляд на Алексея. – Только это оказался тот жуткий мужик. Весь в чёрном. И в шляпе чёрной, диковинной: с такими вот широченными полями! – Мальчик обвёл рукой по кругу собственную голову. – Никто в Живогорске ничего схожего не носит. Из-за шляпы я его лица не разглядел совсем. Да он ещё и стоял в тени…

Тут подал голос Лукьян Андреевич:

– Можно попробовать навести в городе справки: не видел ли кто человека в подобном облачении? У нас в таком разбойничьем виде и вправду никто не ходит. Уж наверняка на него обратили бы внимание.

– Да, попробовать можно… – сказал Иван, подавив очередной вздох.

Никакого энтузиазма он по поводу справок не испытывал. Если уж ни одна собака не видела, как его маменька катила по городу в алтыновском парадном экипаже, то на субъекта в чёрном и вовсе не обратили бы внимания – в свете всего, чем заняты были сейчас умы горожан.

А мальчик тем временем продолжал свой рассказ:

– Я глазом не успел моргнуть, а этот чернец уже ухватил Парамошу поперёк туловища – одной рукой. Да так ловко, что тот и пикнуть не успел. А другой рукой ножик ему к горлу прижал. «Ни звука, – говорит, – а не то глотку перережу!» Ну, мы и молчим. Только Парамон голову запрокинул – глядит на этого чёрного во все глаза. И голубя себе за пазуху засовывает. Ну а чернец поворачивается ко мне и прибавляет: «Скажи своему хозяину: пусть он вернёт то, что забрал. Принесёт нынче до полуночи в свой фамильный склеп на Духовском погосте и там оставит. Иначе братцу твоему не жить!»

Мальчик слегка задохнулся, выговаривая эти слова. На глаза у него навернулись слёзы. Да и кухарка Стеша принялась всхлипывать вдвое чаще. При иных обстоятельствах Иван Алтынов сказал бы, что Никите он не хозяин. Тот не состоит у него на службе. Да и вообще – какие могут быть хозяева, если крепостное право отменили больше десяти лет назад? Однако сейчас явно не время было разводить антимонии.

А Никита между тем с собой справился – довершил свой рассказ:

– Ну а потом он так быстро спустился с Парамошей под мышкой по лестнице, будто в один прыжок её преодолел. Я подскочил к люку – а этот «чёрный» уже выбегал за калитку, что ведёт на задние дворы. Но я всё равно за ним припустил! Да вот – отстал очень быстро. И зачем вы только украли у него что-то!.. – И Никита посмотрел на Ивана Алтынова даже не с обвинением, а с каким-то абсолютно взрослым упрёком.

– Ты за языком-то следи! – осадил мальчика Лукьян Андреевич. – Ишь, выдумал чего: украли!..

Но Иван жестом остановил приказчика. Его сейчас волновали не эти нелепые обвинения. Впрочем, он всё-таки произнёс:

– Это была не кража, а боевой трофей. Причём – не мною добытый.

Уж, конечно, купеческий сын сразу уразумел, кто и что требует вернуть. Но не сам этот ультиматум ужасал его. Он без раздумий отдал бы чёртову руку – раз уж она кому-то настолько понадобилась. Отдал бы – если бы не одно обстоятельство.

– Вот что, Никита, – он крепко взял мальчика за локоть, заглянул ему в глаза, – ты должен вспомнить одну чрезвычайно важную вещь. Ты сам лица́ «чёрного» не видел – это я уже понял. А что насчёт Парамоши? Он мог разглядеть его физиономию?