Он начинает причитать что-то на чужом языке, но я не понимаю ни слова. За несколько месяцев, что провела в этой стране, так и не смогла выучить ни слова. А теперь жалею, если честно.

У меня было немного свободного времени, и стоило бы углубиться в язык. Но это я сейчас понимаю. А тогда казалось, что изучение арабского – пустая трата времени. Хотелось поскорее убежать из этой страны, а не углубляться в ее корни. Думалось, что если начну погружаться в язык, то останусь в царстве Амина навечно. А мне очень этого не хотелось. Со всех своих сил я грезила о том, как вернусь домой и начну новую жизнь.

Но судьба распорядилась так, что новая жизнь действительно началась, вот только не так, как я хотела, в родных краях, а в гареме у жестоко правителя песков.

Шейх медленно, очень медленно поворачивает голову от меня, от почти обнаженной дрожащей девушки, к распростертой у его ног фигуре.

На его лице, всегда таком холодном и контролируемом, впервые за весь вечер появляется подлинная, не сдерживаемая эмоция – ледяная, бездонная ярость.

Его скулы резко очерчиваются, а сжатые кулаки белеют от напряжения.

И я бы очень не хотела сейчас оказаться на месте этого гонца, чтобы он не собирался сообщить.

Амин коротко обращается к мужчине, посмевшему прервать мою экзекуцию. И в его голосе звучит сталь.

Эти слова заставляют человека, все еще валяющегося в ногах Правителя, крупно задрожать, но все же продолжить бормотать на арабском.

Я стою, замершая в полураздетом состоянии, прижимая к груди шелк платья – защиту, которую только лишь с огромной натяжкой можно назвать таковой.

Мое унижение, так искусно сотканное шейхом, никуда не денется. Я очень отчетливо это понимаю. Оно лишь перенесется на неопределенное время, и то только в том случае, если Амин посчитает донесение своего подданного важным и стоящим внимания.

А если нет… мне придется продолжить свой танец прямо сейчас.

Мужичок в расшитом халате перестает, наконец, причитать, но продолжает биться лбом о мягкий ковер возле ног Амина.

Лицо шейха искажает пылающее недовольство, но он не спешит прогонять или наказывать гонца. Зато бросает короткий острый взгляд на меня, все еще застывшую на месте.

Он что-то командует охране, подоспевшей с самого начала к бедному мужичку, но не тронувшей его после останавливающего взгляда шейха.

Те поворачиваются в мою сторону как раз в тот момент, когда Амин обращается ко мне:

– Тебя уведут в твои покои. А в следующий раз, когда я буду нуждаться в твоих услугах, надеюсь, увижу более покладистую девушку.

Все внутри меня протестует. И этот протест так и рвется наружу.

Но я решаю поступить умно. Уйти. Ведь это лучшее, что я могу сейчас сделать.

Мне нужно подумать, как следует все взвесить. И будет лучше, если я буду делать это одетой и не под пристальным взглядом мужчины, что способен свести с ума своей восточной красотой.

Стражники уводят меня в лабиринт коридоров, и я вновь не могу запомнить дорогу. Хотя муторно повторяю про себя каждый поворот. «Право. Лево. Право. Право. Ковер. Арка. Девушка на картине. Лево».

Бесполезность занятия удручает, но кое-что мне все же удается запомнить.

Меня приводят в помещение, которое назвали моими покоями.

Эта роскошная комната не имеет ничего общего с тем подсобным помещением, в котором я жила.

И я могла бы восхититься, испытать восторг, если бы страх и понимание ситуации позволили бы мне.

Помещение поистине огромное, воздушное, с резным потолком и стенами, украшенными шелковыми панно.

В центре большая кровать. Она застелена покрывалом из серебристой парчи и устлана множеством шелковых подушек.

Даже воздух здесь имеет свой аромат. Он пахнет жасмином и сандалом.

Роскошь, о которой обычная девушка, типа меня, может только мечтать.

Вот только поправочка – здесь моя тюрьма. Пусть и решетки на ней золотые.

Дверь закрывается за моей спиной.

Стражи удаляются практически незаметно, лишь щелкают замком тяжелой двери.

Я остаюсь одна.

Тишина кажется оглушительной.

Я отступаю от двери, делая медленный, осторожный шаг в сторону пушистого ковра.

Он щекочет мои босые ступни, и только сейчас дрожь, которую я сдерживала из последних сил, вырывается наружу.

Обнимаю себя за плечи. Вот только это не помогает. Не чувствую тепла. Не ощущаю огонька силы в себе. Внутри будто рвущая на куски ледышка.

А стоит только прикрыть глаза, как вижу его. Шейха Амина.

Его пронзительный взгляд, его губы, лишь подтвердившие, что он делает все, что захочет.

От осознания этого по спине бегут мурашки, а в низу живота загорается почему-то приятный предательский огонек, ощущение, которого я не испытывала еще никогда в жизни.

Я ненавижу этого мужчину.

Я боюсь его.

Но его чарующая аура все равно имеет на меня странное, опасное влияние. Будто он факир, способный чудесным звуком флейты заставить непослушную змею танцевать.

Но вдруг я слышу тихий шорох.

Резко распахиваю глаза.

В комнате никого.

Шорох раздается снова – на этот раз из-за резной ширмы в самом углу комнаты.

Я осторожно осматриваюсь, плотнее прижимаю к груди все еще едва держащееся на мне платье.

– Кто здесь? – мой голос звучит непривычно хрипло.

Аня

Из-за ширмы вдруг выходит молодая девчонка, в длинном струящемся однотонном платье и убранными под платок волосами.

Она не вызывает во мне чувства опасности, а в руках держит медный поднос с дымящейся чашкой и тарелочкой, наполненной каким-то темными сушеными ягодами.

Быстро перебирая ногами, и стараясь не смотреть на меня, она ставит поднос на небольшой, низкий столик возле кровати.

– Простите, – произносит на английском, не позволяя себе поднять взгляд. – Я не успела тут все подготовить до вашего возвращения.

– А ты… – спрашиваю на том же языке, стараясь подобрать подходящего слова.

– Я ваша служанка, госпожа. Если будет что-то нужно, вы всегда можете позвать меня. Просто позвоните в колокольчик. Пожалуйста, попейте чаю. И… я могу быть чем-то еще полезна?

– Я хочу уйти отсюда. Ты могла бы…

– Простите, но я не могу разговаривать на такие темы. Меня накажут, – девушка так и не смеет поднять на меня глаза. – Если вам больше ничего не нужно…

– Мне больше ничего не нужно, – сообщаю ей, понимая, что каши с такой не сваришь.

Мне вообще не по себе от всей этой ситуации. И, похоже, единственная, кто способен хоть как-то пойти со мной на диалог, будет Марьям.

Девушка разворачивается и уходит. Очень тихо. Почти неслышно.

Я подхожу к подносу и беру чашку. Руки все еще дрожат.

Делаю глоток, совершенно не думая, что меня могут нарочно опоить чем-то опасным. Но ничего плохого не происходит. Теплая, ароматная жидкость лишь согревает меня изнутри, хотя и не приносит должного облегчения.

Осмотревшись, я подхожу к огромному арочному окну, выходящему в ночной сад.

Он подсвечен множеством фонариков и очень ярким чуть желтоватым светом луны.

Наверное, там тоже очень красиво, как и везде здесь. Но вся эта красота встает у меня поперек горла.

Я сжимаю кулаки, глядя на свое бледное отражение в темном стекле.

– Никогда, – шепчу про себя.

Я даю себе эту клятву сейчас, потому что не должна так просто сдаваться. Две проигранные битвы не делают меня побежденной. Более уязвимой – да. Но уязвимость – это не слабость. Это лишь препятствие, которое мне предстоит преодолеть. И я сейчас даю себе обещание, что справлюсь.

Вот только в глубине глаз моего грустного темного отражения мерцает тень сомнения. А что, если однажды я и вправду сломаюсь? Или… что еще страшнее… мне начнет нравиться то, что он со мной делает?

Внезапно в отражении появляется движение.

Я резко оборачиваюсь.

В дверном проеме моей комнаты, словно сошедшая с древней фрески, стоит женщина.