Ребята вылезли из укрытий и молча принялись за работу. Прозвучали еще три одиночных контрольных выстрела.

— Все чисто, Петя, — через пару минут доложил Алькорта. В руках он держал пачку окровавленных солдатских книжек. — Двенадцать трупов. Оружие и патроны собрали. Мотоциклы сильно повреждены, уцелел только один «БМВ» без коляски.

— Тащите его в «Опель», — приказал Валуев. — Пригодится. Остальные — сжечь! И поехали отсюда. Когда, блин, этот день уже кончится?

Вскоре мы снова мчались по степной дороге, оставив позади столб черного дыма. Белые панталоны на шесте трепетали на легком ветру.

Глава 8

12 сентября 1941 года

День третий, вечер

Вороновка встретила нас привычным для временной военной стоянки беспорядком. Солнце клонилось к закату, отбрасывая длинные, уродливо вытянутые тени от редких уцелевших деревьев и покосившихся изб. Воздух, напоенный запахом дизельной гари, пыли и чего съедобного из полевых кухонь, показался после степи почти домашним. По улицам сновали красноармейцы, у замаскированных во дворах автомобилей гремели инструментами водители, из распахнутых окон доносились веселые голоса.

Мы подъехали к нашему дому на окраине села, Валуев заглушил мотор, и меня чуть не вырубило от чудовищного адреналинового «отката» — я с трудом открыл дверцу и буквально вывалился из кабины на утоптанную землю двора. Тело, пребывающее в жутком напряжении несколько последних дней, внезапно решило, без участия мозга, что оказалось в безопасности и просто отключило двигательные функции. Хуршед помог мне доковылять до колодца и присесть рядом с ним в тенёчке.

— Ну, наконец–то, дома, — устало произнес Валуев, вылезая из пикапа и с наслаждением потягиваясь так, что хрустнули кости. — Хосеб, Хуршед, остаетесь здесь. Приведите в порядок технику, оружие, себя. За пленными Ерке обещал конвой прислать. Игорь, снимай мундир, умывайся, и пойдем к твоему отцу на доклад. Вадим будет ждать нас в штабе через полчаса.

Я скинул китель прямо на землю и почувствовал невероятное облегчение. Словно стянул с себя грязную, липкую паутину. Затем освободился от сапог и бриджей. Тело понемногу начало работать, и я принялся доставать воду из колодца и с наслаждением поливать себя, стараясь смыть запах немецкого сукна и собственного пота.

Отмывшись, я зашел в хату и прямо на мокрую майку надел свой отстиранный вчера маскировочный комбинезон. Он казался невероятно легким и удобным после тесного мундира из плотной шерстяной ткани. Сунул в карманы «Браунинг» и запасной магазин к нему, «Парабеллум» и нож привычно повесил на пояс.

Валуев, уже переодевшийся, ждал меня у двери. Его лицо было серьезным и сосредоточенным.

Мы вышли на улицу. Вечерний воздух был прохладным, сказывалась близость осени. В Москве уже, наверное, дожди и всего плюс пятнадцать днем, а здесь, на юге, днем все еще жара, только к вечеру немного холодает.

Штабная изба гудела встретила нас тишиной. В горнице было накурено так, что сизый табачный дым висел под потолком густой пеленой. За большим столом, заваленном картами, сидели трое: полковник Глейман, его заместитель бригадный комиссар Попель и лейтенант Ерке.

Прадед курил, черкая что–то карандашом в блокноте, Попель пил чай из жестяной кружки, а Вадим чертил на чистом листе бумаги какую–то схему.

— Товарищ полковник, группа возвратилась с задания, — четко отрапортовал Валуев, останавливаясь у стола. — Уничтожено двенадцать вражеских солдат и мототехника, взято в плен два офицера. У нас потерь нет!

Глейман поднял голову. Его умные, усталые глаза внимательно оглядели нас, задержались на моем лице, потом переместились на Валуева.

— Добрый вечер, Петр! Игоряша, рад, что ты цел. Присаживайтесь! Сейчас лейтенант доложит про ваш сегодняшний анабазис. А вы дополните, если что.

— Объект — артиллерийский склад в заброшенной соляной шахте у разъезда №47 — обнаружен и обследован, — негромко, но четко начал Вадим.

Он говорил монотонно, словно заученный текст, но по мере рассказа голос его креп, наполнялся болью и гневом. Он подробно описал систему укреплений: три ряда колючей проволоки, траншеи полного профиля, дзоты с «МГ–34» через каждые пятьдесят метров, зенитные орудия «Флак–38» и «Флак–37» в капонирах, уходящую в штольню железнодорожную ветку.

— Объект фактически является крепостью, товарищ полковник, — заключил Вадим. — Лобовая атака силами даже всей нашей группы будет самоубийственной и бессмысленной. По моим оценкам, для захвата склада потребуется не менее полка пехоты при поддержке дивизиона тяжелых гаубиц и два часа времени. Потери составят приблизительно пятьдесят процентов личного состава.

— Подтверждаю, — мрачно добавил Валуев. — Подступы простреливаются многослойным перекрестным огнем, в том числе зенитными орудиями. Мертвых зон нет.

Глейман внимательно слушал, время от времени переспрашивая детали и делая пометки в блокноте. Попель поставил кружку на стол, и принялся за изучение нарисованной Ерке схемы оборонительных сооружений объекта, на которой Валуев сделал несколько дополнений.

— Хорошо, — наконец сказал полковник. — Отличная работа, товарищи. Сведения бесценные. Теперь мы знаем, что лбом эту стену не прошибить. Значит, будем искать другие пути.

И тут Ерке резко вскочил, с грохотом опрокинув табурет.

— Какие еще пути⁈ — его голос сорвался на крик. — Там наши люди! Пленные! Их используют как рабов, а потом расстреливают, как скот! Я видел это! Я видел, как хладнокровно убили моего товарища! Мы обязаны их освободить! Немедленно организовать рейд!

Глейман медленно поднял на него глаза. Взгляд у полковника был тяжелым.

— Сядь, лейтенант. И возьми себя в руки. Ты командир Красной Армии, а не истеричная барышня.

— Но товарищ полковник…

— Я сказал, сядь! — голос Глеймана загремел в горнице, как раскат грома. — Какой рейд? Какое освобождение? Ты сам только что доложил, что это крепость! Ты предлагаешь мне послать людей на верную смерть? Чтобы они полегли под пулеметами, даже не добравшись до проволоки?

— Но если провести артподготовку… У нас же примерно сотня орудий… — упорствовал Ерке.

— На каждое орудие сейчас приходится от половины до трех четвертей штатного боекомплекта — самолетами много снарядов не завезешь. А по твоим же словам там надо стрелять чуть ли не час. А на это потребуется три–четыре боекомплекта.

— Но мы должны попытаться! — в голосе Ерке звучала отчаянная мольба. — Мы не можем бросить своих!

— Мы никого не бросаем! — в разговор вмешался Попель, его спокойный, глубокий бас после крика Глеймана прозвучал особенно внушительно. — Но бросаться очертя голову — это не подвиг, а глупость. Штаб фронта уже принял решение. Сегодня ночью по складу будет нанесен авиационный удар силами дальней бомбардировочной авиации.

Валуев пожал плечами и сказал:

— Товарищ бригадный комиссар, это бесполезно — подземный склад не пострадает. А на разрушенные наземные сооружения немцы пригонят несколько сотен наших же пленных, и те за два дня расчистят любые завалы. Зенитки при налёте собьют половину бомбардировщиков.

— Это решение командующего фронтом генерала Кирпоноса! — холодно парировал Попель. — «ТБ–3» и «ДБ–3Ф» постараются заблокировать вход в штольню. Даже временный простой склада может нам помочь. А чтобы не допустить быстрой расчистки, мобильные отряды группы Глеймана будут действовать на коммуникациях, ведущих к складу, устраивать засады, уничтожать живую силу и технику. Это единственный разумный план.

Наступила тягостная пауза. Ерке стоял, опустив голову. Было видно, что каждое слово командиров било его наотмашь. Он был сломлен.

— Вопросов больше нет? — спросил Глейман. — Тогда свободны. Отдохните, ребята. Вы это заслужили.

Мы молча вышли из горницы на крыльцо. Вечерний воздух показался мне невероятно свежим после удушливой атмосферы штаба. Ерке, не прощаясь, побрел куда–то в сторону, сгорбившись, словно неся на плечах невидимый груз.