И вдруг Шмидт снова поднял на меня свой ледяной взгляд. Но теперь в нем горел совсем другой огонь — огонь ненависти и презрения.

— А теперь скажите мне… — прошипел он, и его голос стал низким, ядовитым. — Скажите мне, как вы, немецкий офицер, могли пойти на это? Как вы могли надеть эти… обноски и начать служить этим… недочеловекам?

Я замер, не понимая.

— О чем вы, герр оберст?

— Не притворяйтесь! — его голос сорвался, впервые за весь разговор потеряв свое аристократическое спокойствие. — Ваш немецкий! Ваши манеры! Вы — один из нас! Вы — немец! И вы — предатель! Как вы могли продаться этим варварам⁈

Я смотрел на него — на его искаженное ненавистью лицо, на его сжатые кулаки. И вдруг до меня дошло. Он всерьез считал меня своим. Немцем, перешедшим на сторону русских. В его картине мира, где все было расставлено по своим местам — высшая раса и недочеловеки, — мое безупречное владение языком и поведение просто не оставляли других вариантов.

Я медленно покачал головой. Гнев, который сначала зародился где-то глубоко внутри, вдруг уступил место странной, леденящей жалости.

— Нет, херр оберст, — тихо сказал я. — Вы ошибаетесь. Я не немец. Я русский. Родился и вырос в Советской России. И воюю за свою землю.

Он смотрел на меня несколько секунд, не мигая. Его лицо стало абсолютно пустым, будто из него вынули всю душу. Все его представления о мире, все его уверенность в превосходстве — все это в одно мгновение рухнуло под тяжестью этих простых слов. Он не сказал больше ничего. Он просто отвернулся и уставился в стену, в то же самое место, куда смотрел, когда мы вошли. Но теперь его прямая, гордая спина сгорбилась, а в его позе читалось что-то бесконечно сломленное.

Я посмотрел на Ерке. Тот молча кивнул, и мы вышли из избы, оставив пленного полковника наедине с его крахом. На улице по-прежнему пахло дымом и смертью. Я сделал глубокий вдох, пытаясь очистить лёгкие от сладковатого запаха горелого мяса, что витал в воздухе. Солнце начало клониться к западу, тени от почерневших срубов и покорёженной техники удлинились, но припекало по-прежнему.

Прямо перед крыльцом, облокотившись на капот своего внедорожника, нас встретил сам полковник Глейман. Он курил, слегка ссутулившись, сунув левую руку в карман галифе. Его усталые глаза внимательно следили за нами. Рядом стоял его заместитель — бригадный комиссар Попель, держа раскрытую карту.

— Ну что, орлы? — голос Глеймана был хриплым от усталости и табачного дыма, но в нём чувствовалось напряжённое ожидание. — Раскололи оберста?

Ерке, щурясь на солнце, молча кивнул в мою сторону. Я выпрямился, хотел по привычке отдать честь, но вспомнил, что на мне отсутствует головной убор, и замялся. Полковник, увидев мое смущение, лишь махнул рукой, давая понять, что церемонии излишни.

— Так точно, товарищ полковник. Пленный дал показания. Обстоятельные.

— Я слушаю, сынок. — Глейман отбросил окурок, который описал в воздухе тусклую красную дугу и угас в серой пыли. — Излагай, пока память свежа.

Я начал докладывать, стараясь говорить чётко и обстоятельно. Слова лились сами собой — картина, нарисованная Шмидтом, была настолько ясной и детальной, что казалось, я вижу её перед глазами. Переправа основных сил Клейста через Днепр, ожесточённые бои на плацдармах, яростные контратаки генерала Маслова, река, красная от крови… Я рассказал о тыловых службах: ремонтных мастерских возле села Вербовое, складе горючего в цехах сахарного завода под Калиновкой. О главном складе боеприпасов, упрятанном немцами в заброшенной шахте у разъезда № 47, и о множестве других, чуть менее значимых объектах.

Глейман слушал, не перебивая. Его лицо, обычно непроницаемое, постепенно менялось. Усталость куда-то ушла, уступив место сосредоточенным раздумьям командира крупной воинской части, оценке открывающихся возможностей.

— Карту, Николай Кириллович! — резко бросил он Попелю, не отводя от меня взгляда. — Быстро!

Бригкомиссар разложил на капоте «Темпо» карту. Глейман прижал её углы полевым планшетом и тяжелым портсигаром.

— Мы сейчас здесь! Новомихайловка! — его палец, обветренный и шершавый, ткнул в условное обозначение нашей текущей позиции. — Покажи цели, сынок!

— Вот, товарищ полковник — Калиновка. Сахарный завод. К нему ведет своя железнодорожная ветка. Цистерны с топливом спрятаны в цехах. Охрана — две роты пехоты, усиленные десятком легких танков и зенитными установками «Флак–38» по периметру. И вот тут, Вербовое. В ангарах бывшей машинно-тракторной станции разместилась крупная ремонтная база. Там чинят подбитые «тройки» и «четвёрки». Охрана — рота пехоты, зенитная батарея. А еще здесь, здесь, и здесь… — Я показал на карте почти два десятка значимых объектов вражеской логистической инфраструктуры. — И вот самое «вкусное» — разъезд сорок семь. Рядом заброшенные соляные шахты. В пустых выработках, на глубине тридцать-сорок метров, запрятаны боеприпасы. По словам пленного, это главный артиллерийский склад для всей ударной группировки. Охрана — до батальона пехоты, несколько зенитных батарей, в том числе две тяжёлые — с пушками калибра восемьдесят восемь миллиметров.

Я выпрямился. Глейман молча изучал нанесённую мной виртуальную схему. Молчание затягивалось. Он водил пальцем по карте, что-то прикидывая, измеряя расстояния, оценивая маршруты. Его лицо было каменным.

— Ценнейшая информация, — наконец произнёс он тихо, больше для себя, чем для нас. — Просто бесценная. Теперь всё сходится. Теперь ясно, почему нас так яростно пытались остановить именно здесь, в этих холмах. Это был внешний периметр обороны их тылового района. А дальше… — он широко провёл ладонью по карте на юго-восток, — дальше — открытая степь. И открытый тыл. Никаких сплошных фронтов. Лишь очаги сопротивления вокруг ключевых точек.

Он поднял на меня взгляд, и в его глазах горел тот самый огонь, который я видел у него лишь в моменты принятия судьбоносных решений.

— Группа Глеймана, — он произнёс это с лёгкой, едва уловимой иронией, — выполнила свою первоначальную задачу. Мы вышли из оперативного окружения. Мы разорвали кольцо их противотанковых засад. А теперь… Теперь мы не просто прорываемся к своим. Теперь мы можем нанести удар, который отзовётся эхом на всём южном фланге. Мы можем оставить танки Клейста без снарядов, патронов, и топлива. Мы можем превратить его ударный кулак в ржавеющую груду металла на том берегу Днепра.

Он снова склонился над картой, его голос стал жёстким, командирским, стальным.

— Маршрут движения будет скорректирован. Мы пройдёмся катком по этим объектам. Не в лоб, конечно. Разделимся на мобильные группы. Накроем их быстро и неожиданно. Без лишнего геройства, по-рабочему.

Он оторвался от карты, посмотрел на меня, и его взгляд снова стал отеческим.

— Молодец, Игоряша. Хорошо сработал. Доложу о твоем успехе по команде. А теперь отдыхайте. Дальше — работа для линейных частей.

Он шагнул ко мне, обнял за плечи, крепко, по-солдатски, хлопнул по спине и так же резко отпустил.

— Ерке, отвези Игоря к его группе.

— Есть! — козырнул лейтенант.

Глейман развернулся и быстрым, энергичным шагом направился к стоящей дальше по улице радийной машине, отдавая на ходу короткие, отрывистые приказания заместителю. Он снова стал не человеком, а воплощённой волей, мозгом и нервом всей нашей группы.

Мы с Ерке молча вернулись к мотоциклу. Я забрался в коляску, чувствуя странную опустошённость после напряженного доклада. По-хорошему, допрос надо было проводить под запись в протоколе, чтобы ничего не упустить, но уж как вышло… Сомнительно, что Шмидт повторит всё сказанное еще раз — я вспомнил ледяные, полные ненависти глаза оберста и непроизвольно поежился.

«БМВ» рыкнул и рванул с места. Мы понеслись обратно вдоль колонны, большая часть которой уже пришла в движение. Минуты через две я заметил что, от основных сил, от головы и центра длинного стального «питона», отделились несколько «щупалец». Три «Т-34», сопровождаемые парой грузовиков с пехотой, резко свернули на проселочную дорогу, уходя строго на юг. Ещё одна группа — два «КВ», пять «тридцатьчетверок» и два десятка «полуторок» с десантом — развернулась и на повышенной скорости пошла на восток, в направлении Калиновки. Это был уже не прорыв из котла. Это был запланированный рейд по тылам противника.