— Это ты подожгла дом? — без тени жалости продолжал дознание Макаров.

— Я, — Матрёна всхлипнула. — Я рассказала Семёну, что на Дарью Ивановну прямо в этом доме напали, надругаться над голубкой нашей хотели, и он сказал, что раз секретарь государев ей покровительство оказывает, то не оставит он нас всех, на улицу не выгонит, во дворце поселит. А в доме, в этом проклятом, оставаться уже никак нельзя было, страшно. Дарья Ивановна как раз уехала к государыне, и тут кто-то камень бросил, а ведь мы только-только окно застеклили с прошлого раза. Дома никого, и Сева куда-то убёг, вот я и решилась, грех на душу взяла.

— Ну что я могу сказать, не обманул тебя Семён, действительно во дворце вас всех приютили. А что же он сам не захотел спасти тебя и Дарью Ивановну? К себе не предложил вас увести? — довольно мягко спросил Макаров, и это так сильно отличалось от того, как он только что говорил, что Матрёна втянула голову в плечи, не зная, как реагировать на подобные изменения.

— Куда же он нас смог увести? — пролепетала женщина. — Он же сам во флигеле у родственников жил.

— Во дворец просился? — спросил Макаров, беря нож и начиная затачивать перо.

— Просился, но нельзя никого без позволения проводить. Даже слуги все у дворцовой охраны наперечёт, — Матрёна снова всхлипнула. — Уж я и так и этак старалась. Семён так хотел посмотреть, как нас устроили. Не получилось у меня. Он так сильно на меня кричал, когда я ему сказала, что придётся у него во флигеле нам видеться. Семён на себя похож не был, он меня ударил, — и она инстинктивно приложила руку к щеке.

— Да, непохож Марков на сумасшедшего, слишком уж его действия правильные и выверенные, — негромко пробормотал Александр Семёнович, отложил ножик в сторону, обмакнул перо в чернила и принялся записывать то, что сейчас услышал, чтобы ни единого словечка не забыть. — Что было дальше?

— Он назвал меня дурой, кричал, что я всё придумываю, и на слуг никто никогда внимания не обращал, — Матрёна снова начала рыдать. — А ведь раньше говорил, что любит и жениться хочет, надо только с кое-какими делами разобраться.

— Я весьма неодобрительно отношусь к роману Николая Михайловича Карамзина, к его «Бедной Лизе», но не могу не отметить: он весьма тонко подметил, насколько девушки падки на такие вот речи, — Макаров покачал головой и впервые посмотрел на Матрёну сочувственно. — Зимин уже давно всех слуг проверяет пуще придворных. С того происшествия в Твери. Но Марков этого не знал. А почему он этого не знал? Почему Марков не знал про то, как после Твери Зимин вместе с дружком своим Бобровым лютовать начали, даже хотят специальные пропуски ввести, чтобы только по предъявлении оных посторонние могли войти в место проживания августейшей семьи?

— Я не знаю, он мне ничего такого не говорил, — Матрёна вытерла распухший нос платком, в который куталась. — Только когда ругался, у него вырвалось что-то про какого-то князя Барятинского. Что тот уже нервничает, и пора уезжать из Москвы.

— Что? — Макаров замер, как гончая, почуявшая добычу. — Пётр Николаевич Барятинский?

— Я не знаю, — Матрёна моргнула. — Семён не называл его по имени, просто выкрикнул «князь Барятинский», и всё.

Макаров быстро встал из-за стола и подошёл к двери. Когда он её распахнул, то перед ним сразу вытянулся гвардеец охраны.

— Я здесь закончил, уводи арестантку в камеру, — отдал он приказ почти на бегу и устремился в свой кабинет.

Только сегодня курьер доставил письмо от Сперанского. В нём Михаил Михайлович выражал обеспокоенность нездоровым интересом Петра Николаевича Барятинского к планам его величества, в частности, тем, когда его величество хочет вернуться в Петербург. Вытащив письмо, Александр Семёнович перечитал его и откинулся на спинку стула, задумавшись. По всему выходило, что заговорщики не надеялись на успех Маркова. Им нужно было создать панику, сделать так, чтобы Александр рванул в Петербург из ставшей такой опасной Москвы. И тот Александр, которого все они знали до убийства Павла Петровича, так и поступил бы. Он не посмотрел бы даже на беременность жены.

— У меня в Службе Безопасности есть крысы, — пробормотал Макаров, хватая перо. — Если исходить из моих предположений, то Марков не слишком беспокоился о своём аресте, потому что думал, что его вытащат в то время, пока я ещё не приехал. Его и вытащили, правда, не так, как он предполагал.

Расправив на столе перед собой лист, Макаров принялся писать Глинскому, чтобы тот постарался приблизиться к Барятинскому и Толстому как можно ближе. Потому что именно их Андрей выделил как главных. Второе письмо Александр Семёнович планировал написать Сперанскому. Нужно попросить Михаила Михайловича не слишком отталкивать от себя заговорщиков. Он натура увлекающаяся, и его придумка насчёт ссылки за взятки может сыграть весьма положительную роль.

Но главное, нужно предупредить и Андрея, и Михаила, чтобы они ничем не выдали себя. Эти господа скоры на расправу и даже своих не жалеют, а его величество ему не простит, если он, Макаров, потеряет своего офицера, а самое главное — Сперанского. Да он и сам себе этого не простит, чего уж там.

Запечатав письма, Макаров вызвал того самого курьера, который доставил ему письмо от Михаила.

— Это ответ Михаилу Михайловичу. Передайте ему оба письма, — сказал он, протягивая подтянутому поручику запечатанные письма.

— Здесь другой адресат, не господин Сперанский, — курьер недоумённо покрутил в руках письмо, адресованное Глинскому.

— Михаил Михайлович знает, что с ним делать, — произнёс Макаров с нажимом. Он попросил Сперанского в письме связаться с Глинским и передать ему письмо лично. На фоне визита к Михаилу Барятинского встреча с Андреем не вызовет особых подозрений.

Курьер поклонился, забрал письма и вышел, а Макаров ещё несколько минут рассматривал стену, сидя в кресле, а потом тряхнул головой и поднялся. Нужно идти к его величеству на доклад, и он понятия не имел, как будет обо всём, что только что узнал, докладывать.

— Что это такое, Паша? — я посмотрел на Строганова, сидящего напротив меня за столом в кабинете.

— Проект морской конвенции, — Строганов заёрзал на стуле. — Это только проект, ваше величество, он ни к чему стороны не обязывает.

— Англичане действительно уверены, что я подпишу вот это? — я швырнул бумаги с текстом так называемой конвенции на стол. — Паша, они что, совсем берега начали путать? Мне особенно пункты нравятся про осмотр судов англичанами. На каком основании кто-то в море, фактически в нейтральных водах, будет осматривать мои суда?

— Наверное, на основании силы, — Строганов пожал плечами. — Англичане сильны в морях, это всем известно.

— Верно, — я задумчиво посмотрел на бумаги. — А этот пункт про то, что Англия может начать морскую блокаду, если в порту нейтральной страны или недалеко от него будет обнаружено вражеское судно? Как тебе этот пункт?

— Они уже подтвердили, что настроены серьёзно, начав бомбить Копенгаген, — вздохнул Паша.

— Мне очень жаль Копенгаген, и я пошлю письмо с выражением моего полнейшего сочувствия королю Кристиану, но подписывать вот это я не буду, — и я подтолкнул эти издевательские конвенции Строганову. — Тебе их Фицгерберт притащил?

— Да, он, — Павел сложил бумаги в папку и посмотрел на меня.

— Фицгерберт просил аудиенцию вместе со Штадионом, и я решил их принять через, — я посмотрел на часы, — десять минут. Будешь присутствовать при нашем разговоре.

— Что нужно от вашего величества австрийцу? — Строганов нахмурился. — Почему он обратился к вам напрямую, минуя меня?

— Ты не спрашиваешь, что нужно англичанину, — я усмехнулся.

— С Фицгербертом всё и так понятно, — махнул рукой Строганов. — Он будет уверять ваше величество, что Англия пошутила, подписывая мир с Наполеоном, и сделала это, чтобы усыпить внимание корсиканца, чтобы и сама Англия, и её союзники могли сколотить коалицию и разбить общего врага.