– Есть фермер в тех местах, зовут его Борашем, он производит тараканий мёд.
– О-о! – сразу воскликнул возница. И в этом самом «о» отчётливо проступало уважение. – Бораш Бумберг. Это человек серьёзный. Матёрый человечище. Давний жилец тамошних мест.
– И что вам про него известно?
– А то, что раньше его ферма была кибуцем – мне ещё мой папашка про то говаривал. А потом там всё меньше и меньше оставалось членов, пока не осталась одна семейка Бумберга. А Бумберг всем рассказывал потом: дескать, людишки не вынесли тяжести сельской жизни да поразбежались, оставив всю ферму ему. А ферма у него знатная. Богатая. А злые языки и говорят, что никто из кибуцников не разбежался бы просто так, авось не дураки, они у Бораша стали бы свои доли просить, а этот дядя не из тех, кто будет раздавать добро. Нет, – кучер качает шапкой. – не из тех. Вот так-то, барин.
– Ну что ж… Тут есть над чем подумать, – задумчиво произносит шиноби. – Один штришок к портрету, и картина вдруг заиграла красками иными.
А кучер ему и сообщает:
– Барин, кибуцы пошли. Вон уже первый.
Юноша выглянул из коляски, чуть склонившись вправо… И вправду, там, среди серой пелены катящего к вечеру дня, он разглядел ограду из кривых жердин у дороги и разнообразные строения за нею. Ворота. А у них каких-то людей.
Начиналась как раз возвышенность, удобная для жилищ, и места пошли посуше, тут же появились ивы и рябины, высаженные строго по линейке, деревья те были обильно усыпаны грибом-трутовиком, столь нужным для печей, с другой же стороны дороги ровными рядами тянулись посадки с болотным каштаном.
Да. Сомневаться в словах кучера про богатство местной природы не приходилось. По величине каштанов нетрудно было заметить, что болотная жижа здесь весьма плодородна. Хоть каштан тут произрастал, судя по всему, горький, но урожаи он давал явно неплохие. А когда коляска подъехала ближе, Свиньин смог разглядеть и людей, что торчали возле ворот кибуца. То были дети обоих полов. Их было немало, почти полтора десятка, возраст их начинался от почти нежных семи лет и доходил до тринадцати, все дети были одеты в серые свободные хламиды, обувь они не носили, может, из экономии, а может, из причин выработки иммунитета и привыкания к окружающим сельским условиям. Все детки были поджары, плохо стрижены и немного бледны… Но у всех до единого были в руках палки и камни. А у одного мальчика, на вид самого приличного и причёсанного, в кулачке был зажат вполне себе немаленький нож. Ко всему этому они не отрывали своих горящих глаз от приближающегося к ним транспорта. А на воротах, прямо над собравшимися детьми, была длинная вывеска «Кибуц имени Трёхсотлетия пришествия Мошиаха». А чуть дальше ворот и вывески, добавляя колорита в местный пейзаж, красовалась… виселица. Правда, в этот раз, в отличие от предыдущей, попавшейся им на пути, эта была вакантна. А вот когда транспортное средство поравнялось с группой ребятишек, самая взрослая из этих детей, девочка с колом в руках, вдруг вытаращила глаза и звонко крикнула, явно обращаясь к кому-то из коляски:
– А ну гони шекель, свинья!
А остальные дети как будто этого только и ждали, и они сразу загалдели возбуждённо:
– Шекель! Шекель давай! Давай шекель за проезд! Бродяги чёртовы!
А звонкая девочка продолжала задавать и тон, и ритм этим требованиям, она снова яростно кричала, хотя уже и вслед уезжающей коляске:
– Дай шекель, гойская собака, не то скормим тебя кальмарам и бобрам. Чтобы тут не шатался…
И остальные ребятишки тут же подхватывали за нею:
– Скормим, скормим… Дай шекель, собака! Кальмарам, бобрам… Шекель гони! Чтобы не шатался! Свинья! Воробьям-людоедам скормим! Попляшешь ты у нас!
А ещё в верх коляски прилетел камень, ударил мягко.
И кучер тогда на всякий случай щёлкнул кнутом, после чего Анютка нехотя прибавила шага. Возница же обернулся к пассажиру:
– Видали деток, барин?
– Что ж, очень колоритны эти дети! – заметил юноша, ещё раз оборачиваясь назад, чтобы взглянуть на детвору.
– Ага, они тут все такие, главное – им ночью не попадаться, а то ведь они же не шутят, – предупреждал кучер. – Напугают козлолося запросто, камнями или, к примеру, огнём каким в морду ему ткнут. А она же животина дурная, пугливая, понесёт, кинется бежать в темноту и с дороги в топь куда-нибудь и слетит, свалится к хренам. А они уже с ножами и вилами за тобой. Из грязи уже вылезти не дадут, дождутся, пока тебе кальмары ноги не обглодают. А этих тут по болотам тьма. Так что не врут они, не врут, и вправду скормят кальмарам. А пожитки ваши так тут же у дороги на заборе развесят и продавать начнут.
Они едут дальше и спускаются в низину, где и справа, и слева от дороги разбиты мидийные поля; вскоре на возвышенности попадается ещё одна группка зданий за забором из жердей.
– Ещё один кибуц? – интересуется молодой шиноби.
– Ещё один, а может, и чья ферма, поглядим, когда подъедем, – отвечает ему возница с некоторой ленцой; потом он оборачивается назад… И вся безмятежность вдруг в одну секунду испаряется с его лица. Он уже кричит: – Барин! Опять они!
Ну что ж… Свиньин знал, что преследователи его не оставят. Посему он просто наслаждался поездкой, как мог, – ну, насколько это было возможно в их положении. И теперь лишь пожимал плечами. Рано или поздно они должны были нас нагнать. Он даже не вскочил и не бросился смотреть назад, чтобы выяснить, далеко ли преследователи, много ли их… Он просто спросил у своего спутника:
– До Лядов, думаю я, путь ещё не близкий?
– Да уж полтора часа, почитай, ещё тащиться, – отвечал юноше возница с уже знакомой тому паникой в голосе. – Да, полтора. Никак не меньше.
И вот только тогда юноша выглянул из-под верха и поглядел назад.
Тарантас шёл за ними теперь не так бойко, как днём. Ведь впряжён в него был всего один могучий жеребец. Да и преследователей в нём поубавилось – так как коляска снова взобралась на возвышенность, а тарантас катил в самой низине, ему удалось разглядеть количество преследователей.
«И даже если сосчитать возницу, всего их трое будет в тарантасе. До Лядов ехать полтора часа, – теперь он задумался. – Анютка выдохлась и вряд ли вдруг прибавит. Их козлолось, конечно, измочален, но он сильнее и свежей кобылки, поэтому нагонит непременно. И мне бы нужно уж о том подумать, где лучше встретить тех господ настырных, что целый день за мной несутся неустанно!».
Он стал оглядываться, выглядывать из-за плеча своего кучера, смотреть вперёд, а они как раз проносились мимо ещё какого-то населённого пункта из полудюжины зданий. А впереди начинался спуск, слева от которого тянулись дикие, никак не обработанные пространства болот, и это несмотря на близкое человеческое жильё.
«Всего скорее это хляби, опасные, глубокие места с миазмами и живностью недоброй. Как раз проверить дух за мной спешащих и посмотреть, на что они способны».
Дело в том, что юноша не увидал у них в тарантасе, когда тот приблизился к их коляске на двадцать метров, ни одного копья. Значит, можно было предположить с высокой долей вероятности, что и ходуль у них с собой нет. И посему молодой человек, обладающий и копьём, и ходулями, в болоте должен был иметь перед преследователями некоторые преимущества. И тогда он лезет к себе в кошелёк и достаёт оттуда монеты.
– Вот полный вам расчёт, а мне пора, – говорит он, передавая кучеру деньги. – Езжайте дальше…
– Барин! – перебивает его возница почти в ужасе, но деньги всё-таки при этом забирая. – Вы что же… бросаете меня?
– Езжайте в Ляды, я вас не бросаю, – шиноби старается говорить как можно спокойнее, чтобы возница всё хорошо расслышал и понял его, – они пойдут за мной, а вы уйдёте. И в Лядах, там, на улице на главной, меня дождитесь, я прибуду к ночи. Возможно, задержусь, но ненамного. И вы ж меня обратно повезёте, как только я дела свои закончу.
– Так вы же ещё на ферму к Борашу хотели забежать? – вспомнил кучер.
– Вот именно, и сразу после мы в Кобринское двинемся обратно, – говорил вознице юноша, но сам даже не смотрел на него, так как выглядывал место, которое ему казалось удобным для встречи с преследователями. И вот такое место он себе и усмотрел. Свиньин легко подхватил свою торбу, закинул её на плечо, взял копьё и, по-дружески похлопав кучера по плечу – не унывай, – не прося его даже притормозить, легко выпрыгнул из коляски.
