Дверь открыта. Ныряем в черноту чердака. В таких домах он всегда сквозной, с выходами на все лестницы. Темнота чуть разбавлена белой ночью, текущей из слуховых окон. Под ногами какой-то хлам, Саша спотыкается, едва не падает. Наши преследователи уже здесь, но отстали.

— Быстрее!

Я тащу ее к выходу на другую лестницу. Ссыпаемся по ступенькам вниз, выбегаем во двор. У первой парадной стоят несколько автозаков, куда уже запихивают народ. Не останавливаемся, вылетаем на улицу, быстрее, прочь отсюда. Сворачиваем в переулок, все так же бегом, ныряем в здание вокзала.

Все, оторвались. Останавливаемся, пытаясь отдышаться, смотрим друг на друга. Повиснув на шее, Саша целует меня. Прижимаю ее к себе. И плевать, что вокруг люди.

— Идем! — теперь уже она тащит меня за руку к выходу на платформы.

Электричка, наверно, последняя, стоит под посадку. Билеты? Да хер с ними. Какие ночью контролеры. Заходим, и двери тут же закрываются.

— Куда мы? — спрашиваю я, но Саша только качает головой.

Вагон пустой. Садимся на скамейку, целуемся как ненормальные. Как будто смерть прошла стороной и сполна хотим напиться жизнью. Одной рукой задираю ее футболку, сжимаю грудь, другой тянусь к молнии джинсов.

— Андрюш, не здесь, — лихорадочно шепчет Саша.

Не здесь? А где?

— Станция «Броневая», — хрипит динамик.

— Идем! — На ходу застегивая молнию, она спешит к тамбуру. Едва успеваем выскочить на платформу.

— И куда? — спрашиваю, глядя вслед уходящей электричке.

— Бабушка на даче. У меня ключи.

Спускаемся с платформы, через темный подземный переход выходим на трамвайное кольцо. Вокруг заросший бурьяном пустырь, пересекаем его по разбитой дорожке. Обнимаю ее за талию, идем в ногу по пустынной улице. Сердце бешено колотится в горле, в башке полный раздрай.

Все будет. Сейчас… все… будет.

Подходим к кирпичной пятиэтажке, поднимаемся пешком на третий. Саша достает ключи из поясной барыжки, смотрит на меня искоса, открывает замок. В тесной прихожей пахнет пылью, нафталином, чем-то старушечьим.

Да плевать, чем там пахнет!

Снимаю с нее рубашку, футболку, бросаю на тумбочку. Соски твердо топорщатся из-под полупрозрачного лифчика. Расстегиваю его, обхватываю сосок губами. Снова нащупываю молнию, и теперь она не возражает.

Саш, мы прямо здесь будем? Веди уже куда-нибудь!

Словно услышав, она тянет меня за руку в комнату. Подходит к дивану, нажимает ладонью на спинку, и тот послушно разваливается, раскладывается.

Быстро, как будто опаздываю, как будто не успеваю, снимаю с нее все остальное, раздеваюсь сам.

— Только осторожнее, — просит она.

Что?! Девственница?!

К счастью, нет. Выдыхаю с облегчением, и лишь в последний момент доходит, что она имела в виду. Успеваю выйти, лежу рядом с ней, пытаясь собрать воедино разлетевшуюся осколками реальность.

Это было… невероятно. Да ладно, чего уж там, это было просто охуенно!

Так вообще не бывает!

Положив голову мне на плечо, Саша смотрит в потолок и улыбается. Рисую пальцем линии у нее под грудью, на животе, опускаюсь ниже, и она с готовностью раскрывается навстречу, словно приглашая продолжать.

Сейчас отдышусь немного, и продолжим. Потому что теперь ты точно моя!

 Моя?

Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что по-настоящему моей Саша не была никогда, хотя мы встречались почти три года.

Тогда мне казалось, что она — самое важное в моей жизни. Но в реальности я делил себя поровну между нею и музыкой. Или даже не поровну. Может, это и стало причиной нашего разрыва?

Она никогда не выкатывала претензий. Саша вообще была не из тех, кто устраивает истерики, скандалы, чего-то требует. Если ей что-то не нравилось, она замыкалась, уходила куда-то глубоко в себя.

Та, что всегда уходит…

Это было не в буквальном смысле, потому что формально мы практически не ссорились. Никто не уходил, хлопнув дверью. Но я чувствовал, что она не со мной. Нет, не с кем-то другим. Просто не со мной.

В тот день, когда я написал эту песню, она сидела утром перед зеркалом и смотрела куда-то в другой мир. В моей съемной квартире было допотопное трехстворчатое зеркало. Трюмо? Трельяж? Я никак не мог запомнить. На мой взгляд, страшное, а Саше нравилось.

Наверно, это был тот самый момент, когда между нами все окончательно сломалось. Накануне вечером мы играли квартирник и остались на джем. Саша сказала, что устала и поедет домой. Я ответил: поезжай ко мне, я всего на часик. Но вернулся в четвертом часу утра. Засиделись, заигрались, заговорились — и я забыл о времени.

Она ничего не сказала. Ни когда разбудил ее, ни утром. Просто сидела и смотрела в зеркало. Не на свое отражение. И не на мое. Куда-то за спину моего зеркального двойника. У створок по краям был матовый серебристый орнамент. Я вдруг подумал: он похож на изморозь. И стало так холодно, что онемели пальцы.

Мы молча выпили кофе, Саша встала, собираясь уйти.

— Пожалуйста, не сердись. — Я поймал ее за руку. — Так получилось.

— Я не сержусь, — грустно улыбнулась она, наклонилась и поцеловала меня.

Дверь в прихожей открылась, закрылась, за стеной, надсадно гудя, пополз вниз лифт, а я все сидел за столом над чашкой остывшего кофе. Сидел и думал, что она не вернется. Как-то сами собой пришли эти строчки и легли на морозно-знобящую мелодию:

Та, что всегда уходит,

Чтобы опять вернуться

Призраком белой ночи,

Хмельной метелью зимы.　

Шаги твои снова узнаю,

Губы щеки коснутся,

Тысячи слов сольются　

В одно короткое «мы»...　

Я как будто заклинал, умолял ее: не уходи, останься со мной.

Но Саша ушла и не вернулась. Хотя еще два месяца мы были вместе. Встречались, куда-то ходили, после концертов ехали ко мне, занимались любовью. Но ощущение, что я ее теряю, становилось все сильнее. Словно песок, текущий сквозь пальцы.

Однажды я не выдержал и прижал ее к стене. Вот это как раз напоминало истерику, и потом я не мог себе простить этой вспышки.

— Саша, что вообще происходит? Тебя как на каторгу приговорили. Я тебе надоел? Трахаю плохо? Или скучно со мной? Поговорить не о чем? Да где уж нам, серым и убогим!

После института ее взяли на работу в Эрмитаж, она поступила в заочную аспирантуру, писала диссертацию. А кто я? Музыкантишка с троечным дипломом теплотехника?

Саша смотрела на меня с недоумением. Смотрела и молчала, а я заводился все сильнее.

— Или у тебя вообще кто-то появился? Так скажи, я тебя не держу.

Ее глаза наполнились слезами, она встала и пошла к двери, но я поймал ее за руку и заорал, как дурная баба:

— Не смей вот так уходить! Скажи, в чем дело, черт бы тебя подрал!

— Силой заставишь?

Вырвав руку, она отпихнула меня от двери. Даже лифт вызывать не стала, пошла вниз, цокая каблуками по ступеням. А я остался — злиться на нее и на себя. И на весь белый свет.

Тогда было здорово нервно. Прошел всего месяц, как на байке разбился Игорек. Он был у нас самым тихим, незаметным. Никогда не качал права, не возмущался, если какая-то песня вдруг обходилась без него. Единственный из нас, кто женился, причем не на фанатке, а на однокласснице. Всего-то и прожили с ней полгода. Его смерть была как гром с ясного неба. Другого клавишника даже и не искали.

И тут вдруг Боба заявил, что они со Шлемой уезжают в Израиловку. Там у них отец, зовет и ждет. Меня как будто под колени подбили.

— Боб, ты же нас без ножа режешь, — только и смог сказать. — Ну полный пиздец!

— Ветер, не надо драмы. — Он хлопнул меня по плечу. — Это жизнь, в ней все течет и меняется. Незаменимых нет. Ритмачом возьми Славика Чернопятова, он круто риффует. Не хуже тебя. А админом подгоню толковую девочку. Она сейчас у Хмельнова, но что-то у них не складывается.

Ну а чтобы жизнь совсем не казалась медом, матери поставили диагноз, о котором даже думать страшно. Неоперабельный. С прогнозом не больше двух лет. Вот на таком-то психе я и сорвался.