— Можно?

Хозяином того вечера был Слава, приехавший из Свердловска на чей-то день рождения.

— Жги, Ветер, — с усмешкой сказал он. — Покажи класс.

Это был мой шанс. Просрать его — вечно бегать за пивом и сигами.

Вытащил «Яму», подключил, подстроил. И сбацал свою любимую — «Man on the Silver Mountain», дебютку «Rainbow» с ее мощными риффами. Петь не стал, стесняясь убогого английского произношения, но в игру выложился так, словно от результата зависело место запятой в приговоре: «казнить нельзя помиловать».

Когда закончил, повисла звонкая тишина.

— Четко, — удивленно сказал Слава. — Молодец, малыш. А поешь?

С пением у меня обстояло сложно. Голос ломался долго и тяжело. Отчасти я сам был в этом виноват, не берегся, пел в напряг, пуская позорных петухов — благо в гараже никто не слышал. В результате более-менее нормальный мужской баритон прорезался только к шестнадцати, но с хрипотцой на низких нотах.

Я пошел ва-банк, рискуя еще сильнее. За «Я хочу быть с тобой» Славу жестко зачморили. Это Питер терпимо относился к «любовке», а суровые уральские мужики подобную лирику презрительно называли «кабаком». Сам рассказывал, как после первого исполнения ему высказали, что такого дерьма он еще никогда не писал. Тем не менее, публика песню приняла, и она вошла в только что записанный диск «Князь тишины», который я уже успел заслушать до дыр.

Вот тут и хрип мой трагический очень в кассу пришелся. У Славы аж челюсть отвисла.

— Вот же сука, — сказал он, когда стих последний аккорд. — Какой кадр растет. Вы это, парни, приглядитесь.

О такой рекомендации можно было только мечтать. Джек-пот. Тот самый мифический грузовик с пряниками, опрокинувшийся на моей улице. Нет, я не взлетел сразу, но на сейшенах с тех пор стал своим. Уже не мальчиком, который тихонько сидит в углу. А потом позвали на подменку ритм-гитаристом в одну из групп второго эшелона: так фронтмена, бывшего на том джеме, впечатлили мои риффы.

И понеслось… На учебу я, разумеется, забил, в голове была только музыка. Концерты, репы, тусовки. Попутно девчонки-фанатки, не без того. Не влюблялся, менял как перчатки. Это был лишь фон, нечто сопутствующее. Школу закончил на тройки, в институт поступил каким-то чудом, но и там переползал с курса на курс с вечными хвостами. В группе уже играл постоянно, но скоро стало мало просто создавать бит на пару с барабанщиком.

Я писал песни, от которых отмахивались. Хотелось играть соло, хотелось петь. Поэтому на третьем курсе рискнул снова — прыгнул в пустоту. Ушел из группы и набрал свою — знакомых музыкантов было полно. Басист Витька Зухин, ритм Владя Чаус, ударник Миха Хвост, клавишник Игорек Полищук и я — соло и вокал.

Полтора года барахтались в придонном слое. Напрашивались на разогрев «за еду», а то и вовсе бесплатно. Квартирники, «подъездники» в знаменитой ротонде на Гороховой, третьеразрядные клубы и в буквальном смысле клубы — сельские ДК, где на концерты приходило с десяток человек.

Владя не выдержал и ушел. Вместо него появился супер-позитивный Боба Катценберг. Его жизненным девизом было: пока есть цель, ты на подъеме. Вот он-то и вдохновил меня на «Перевал». А «Перевал» в одночасье сделал нас известными.

-----------------------

*По адресу ул. Рубинштейна, 13 в 80-е годы находился Ленинградский рок-клуб. «Камчатка» — название котельной, где в 1986-88 гг. работал кочегаром В. Цой

**Галера — галерея универмага «Гостиный двор»

— Ветер, а хули бы нам, красивым, не отметить твою днюху концертом?

Гитарист Боба средненький, но зато у него всегда миллион идей. А еще у него миллион знакомых, причем крайне полезных. С его появлением я наконец свалил с себя функции администратора, которые были вечной оскоминой.

— Боб, днюха завтра, какой концерт? Так резко даже квартирник не организуешь. Или предлагаешь в моем подвале?

— Дрюн, я таки Катценберг или хрен собачий? Шлёмина вписка к нашим услугам. Он шепотнет — через полчаса набьются так, что дверь не закроется. Хотя она и так не закрывается.

Старший Бобин брат — всем известный Шлёма Катценберг, хозяин одной из самых знаменитых питерских вписок. Почти как «талмудятник», только побольше и в самом центре, у Казанского, наискосок от «подковы»*. Только правила там не такие демократичные, а за нарушения — черная метка навсегда. У Шлёмы бросает кости, приезжая в Питер, московская «система», из тех, кто побогемнее.

Сказано — сделано. В восемь вечера мы на Казанской.

Шлёма живет в большой выгородке на втором этаже, с окнами во двор. Пару лет назад дом привели в божий вид, но квартиры это не коснулось. Она осталась такой же облезлой, зато сохранился мистический дух настоящего Питера — то, что не подделать. Он или есть, или его нет. В этой огромной комнате с заложенным кирпичами камином и облезлой лепниной под высоченным потолком — точно есть.

Это не только запах прогорклой сырости и вековой пыли. Стены и перекрытия пропитаны белой ночью, низкими тучами и ветром с Невы. Это то, что заставляет сердце ускориться на пару битов в ритме города. Это его дыхание. Ты дышишь вместе с ним и чувствуешь себя его частью.

Ну… или не чувствуешь. Что делать, значит, это не твой город. Значит, ты оказался в нем по недоразумению.

Все матрасы и раскладушки вынесены, вместо них стулья и табуреты — с кухни и выпрошенные под честное слово у соседей. Кому не хватило, те сидят на полу, на подоконниках, стоят в коридоре.

Все идет на ура, полная эйфория, полный драйв. Кажется, всего один шаг до битком забитых стадионов.

Все будет, непременно будет! И очень скоро!

— Глянь, какие кошечки, — пихает меня в бок Витька в короткий передох на «промолчить горлышко» — именно так, промолчить, а заодно и промочить.

Отслеживаю его взгляд, оцениваю.

На одном стуле у окна примостились две девчонки лет двадцати, стриженая блондинка и длинноволосая брюнетка. Блондинка в кислотном платье-ночнушке, брюнетка в джинсовке. Заметив, что на них смотрят, начинают беспокойно ерзать. Блондинка призывно улыбается, брюнетка, наоборот, прячет глаза, но я успеваю разглядеть, какие они.

Огромные. Серо-синие. Я таких еще никогда не видел. Такие вообще бывают? Или просто отблеск закатного солнца из окна?

С трудом сглатываю слюну. Надо бы и правда промочить, а то как петь дальше? Дышать становится тяжело, потом тяжесть стекает ниже, по груди, по животу. Встает так резко и крепко, как когда-то в пятнадцать лет. Когда хотел любую, была бы дырка. Хорошо, что можно прикрыться гитарой.

Это я — избалованный и переборчивый Ветер?! Но, собственно, почему нет?

— Беру джинсу, — шепчет на ухо Витька.

— Ни хера! — обрезаю так, что тот отшатывается.

— Ладно, ладно, — ухмыляется кисло. — Ты именинник, тебе выбирать. Право первой ночи.

Играем дальше, но теперь я то и дело поглядываю на девчонок у окна. То есть на одну из них, блондинка мне ни капли не интересна. Они все так же ерзают и шепчутся, за что получают звезды от соседа и умолкают.

Наконец все сыграно и спето. По неписаному правилу все лишние сейчас уходят. Те, кто не получили персонального приглашения продолжить. Девчонки тоже встают и идут к двери.

— Зух, подхвати девок, — прошу небрежно. Скорее даже приказываю.

Витька ловит их у двери, обнимает за плечи, ведет обратно. Те растерянно озираются. Ясно, что никого из нашей тусы не знают. Да и я их вижу впервые, иначе наверняка заметил бы.

Шлёма с парнями тащат раскладной стол, который тут же обрастает бутылками и немудреными закусками.

— Ветер, твои любимые!

Передо мной появляется блюдо с «мимозкой» — куски булки, на них растертые с маслом крутые яйца. В еде я неприхотлив. Даже если больше ничего не будет, «мимозки» хватит. Было бы что ею закусывать, а с этим проблем нет, Шлёмина подружка работает в винно-водочном лабазе.

Дым коромыслом, тосты один за другим, а я почему-то непрошибаемо трезвый. Как будто не берет. Витька уже вовсю разлапывает блондинку, та хохочет. Боба тоже нашел себе девчонку на вечерок, Миха и Игорек со своими постоянными подружками. Я поглядываю через стол на брюнетку.