Стою на лоджии, смотрю на Неву. Сейчас она свинцово-серая с тяжелыми мазками кобальта. Что-то крутится в голове, какие-то давно забытые строчки. И ведь даже термин есть такой — когда никак не можешь что-то вспомнить.
Пре-ске-вю…
Снова звонит телефон, а я как будто жду особого звонка. От кого? Не знаю.
Промелькнуло вдруг, исчезая: от самого себя из прошлого.
Ветер, ты не рехнулся?
Да, кажется, нет. Просто самый длинный день, впереди самая короткая белая ночь. Магия солнцестояния.
Что-то должно случиться…
Но вот наконец и вечер, еду на Маяковскую. После концерта там же банкет, только для своих. Мои уже собрались, проверяют инструменты, звукорежиссер — звук. Будет писать live, нужно особое внимание. Вероника, как всегда, бегает, хлопочет, машет руками. Иначе не может.
Потихоньку собирается народ, зал заполняется. За пять минут до старта выглядываю. Фан-зона забита, столики все заняты. Только один, недалеко от сцены свободен.
На разогреве у нас полудикая команда с кошмарным названием «Черная жара». Молодые ребята, талантливые и интересные, особенно подменный басист Антон. Готовы ездить по ебеням за гроши, еще не зажирели, еще живой голодный блеск в глазах. Их бы в хорошие руки. Намекал Веронике, но та отмахнулась: мол, мне не порваться. Надо бы ими заняться.
Мы тоже когда-то были такими. Никому, кроме горстки фанатов, не известными, но злыми и голодными. И назывались «Норд-вест». А потом я написал «Перевал», который нас подкинул и сделал узнаваемыми.
Если смотреть из сегодня — довольно примитивная песня и с большим пафосом. Идти наверх тяжело, цель впереди, за перевалом станет легко, но это путь вниз. Зато с мощным драйвом и прилипчивая — не отодрать.
«Норд-вест»? Это кто такие? Которые «Перевал»?
Ну вот так мы и стали «Перевалом».
Ищу в зале Данилу, нахожу — машет рукой. Рядом — та самая наша малолетняя фанатка. Инна? Нет, Ида. Неожиданно.
Ну нет, дети, гуляйте сами. Это без меня.
Пустой стол почему-то раздражает. Как плешь. Как прореха на штанах.
Да ладно, кто-нибудь сядет, когда начнем. Было бы из-за чего пениться.
Все, обратный отсчет. Поехали.
«Жара» играет три песни, вполне так отжаривая, и уходит. Народ, возбудившись, требует основное блюдо.
«Ве-тер! Ве-тер!»
Когда-то это было для меня самой желанной музыкой. Вполне по Карнеги: ничто так не услаждает слух человека, как его имя. Потом стало хоть и приятной, но рутиной.
Выходим, ребята! Теперь все за бортом. Только мы пятеро — и зал. Только музыка, только текст. Магия…
Краем глаза замечаю, что пустой стол занят. Две женщины, одна постарше, другая помоложе. Не вглядываюсь. Зачем? Занят — хорошо. Нет раздражающей дыры.
И все же что-то тревожит. Что-то не так?
Да, определенно что-то не так.
Играем одну за другой, зал на ушах, все отлично, но напряжение нарастает. Я чувствую его всей шкурой — оно как луч из зала. Как прожектор, который нашарил меня в темноте, поймал и ведет.
«Та, что всегда уходит»! — требует зал.
Сколько я написал песен, сколько выпустили альбомов, а есть те особые, которые поем уже три десятка лет, на каждом концерте. «Перевал», конечно. И эту тоже — о женщине, которая уходит, возвращается, уходит снова…
В моей жизни была только одна женщина, которая ушла от меня. Ушла и не вернулась. От остальных уходил я сам. Может, потому, что ни одну не любил так, как ее? А может, вообще больше никого не любил? Даже Веронику?
Вступление — знобящее, как утренний мороз, как серебро зеркала, в которое смотрится та, что всегда уходит. Как ее имя — острое, граненое, переливчатое.
Александра…
Так ее звали.
Страшно подумать, вчера ей должно было исполниться пятьдесят. А я запомнил ее двадцатилетней. Мы познакомились ровно тридцать лет назад, в мой день рождения. После квартирника на вписке Шлёмы Катценберга.
Так вот что крутилось в голове и на языке, когда утром смотрел на Неву.
«Девушка с глазами цвета ветра…»
Строчка из песни, которую написал о ней. Которую никто никогда не слышал.
Прожектор взгляда ловит меня, ослепляя на мгновение. Она сидит за тем самым столом. Та, что старше. Короткая стрижка, высокие скулы, упрямый подбородок. Глаз в полумраке не вижу, но точно знаю, какие они.
Меняющие цвет от свинцово-серого до ярко-синего. Как Нева. Как небо над Невой. Как ветер с Невы.
Саша. Александра…
Твою мать, не может быть!
Глава 3
Двадцать второе июня. И мне сегодня тоже двадцать два. Тот зашибенный возраст, когда уже не сопливый щенок, зато все впереди и все возможно. А позади долбаный Политех — и зачем я только туда поступил? Ну потому что в армию тогда мало кому хотелось, да и предки зудели: надо иметь приличную профессию, музыка — это баловство.
Когда гоняли пинками в музыкалку и стояли за спиной, заставляя играть гаммы, было не баловство, а гармоничное развитие. А как забил на пианино и взял гитару, сразу оказалось, что валяю дурака.
В кармане ненужный диплом инженера-теплотехника, а я — по старой доброй рокерской традиции! — дворник. У меня служебная комнатушка в подвале, и там идет вечная туса. Кто-то спит, кто-то ест, кто-то шпилится за занавеской. Официально статью за тунеядство отменили три года назад, но где еще дадут жилье? Снимать? Мы пока что тратим больше, чем зарабатываем, выступая по клубам на разогреве.
А еще у меня есть ключ от дедова гаража, где давным-давно нет никакой машины. Там мы вот уже два года собираемся с парнями и играем до одури. Больше перепевки чужого, но и мое тоже. Я и швец, и жнец, и на всем подряд игрец. И поэт, и композитор, и аранжировщик. И выступления наши устраивать тоже приходится мне.
Роком я бредил еще со школы, лет с двенадцати. Как раз тогда и сбежал из музыкалки: достали гаммы, «Лунная соната», хор и сольфеджио. Сначала пропадал на Рубинштейна, потом крутился на «Камчатке»*. Знал всех, и все знали меня.
Ну как знали? Путается под ногами какая-то мелочь, ну и ладно, пусть. Сбегает за пивком. А я впитывал, как губка. Слова, мелодии запоминал с одного раза, шел в гараж, подбирал, пел. Родители, конечно, не знали, а деду было все равно, да он и не догадывался, что я стащил ключ.
Гитару купил сам. Мы тогда с друганом Котькой ходили фарцевать к интуристовской гостинице «Карелия». Фарцевать — громко сказано. Таких, как мы, звали «парагумщиками» — потому что клянчили «пару гумми». Смешно, но самые ловкие побирушки умудрялись за «смену» нааскать добрую жменьку жвачки, которую толкали в школе по полтиннику за штуку. Нас гоняли, конечно, и менты, и взрослые утюги, но я оправдывал свою фамилию: если что, улетал, как ветер.
Потом приспособились покупать в «Военторге» солдатские ремни, стоили они какую-то ерунду. Их сбывали иностранцам на Галере**, меняли в основном на сигареты, которые тоже продавали. Так и накопил. Сначала на простенькую школьную «Тонику». Ее с доплатой сменял на чешскую «Кремону», а ту на электрическую японскую «Ямаху».
«Яма» была здорово раздолбанной, но взрослые рокеры помогли привести ее в божий вид. Играя на ней, я чувствовал себя невъебенно крутым. Мне даже хватило нахальства слабать при Викторе его «Восьмиклассницу». Дело было как раз на «Камчатке». Он ржал до слез.
Мелкий, сказал, влепив мне щелбана, шел бы ты на хер.
Я не обиделся. И на хер не пошел. Потому что уже тогда был настырным и упертым.
В школе была музыкальная группа: два гитариста, ударник и клавишник, которые играли на дискотеках песни «Машины». Десятиклассники — почти боги. Попробуй подойди. Я и не пробовал. Потому что для меня это был уровень детсада. Штаны на лямках.
А потом приключился тот самый джем, когда я поймал волну. Девятый класс, шестнадцать лет. Ну да, и бахнул, и курнул, но музыка опьяняла гораздо сильнее. Все уже наигрались — и вместе, и по очереди. Вот тогда-то, шалея от собственной наглости, из угла выполз я. И спросил:
