Но нет. Я выбрал подвал. Потому что подвал – это не тюрьма. Это последнее слово. Это когда правда уже не важна, потому что ты решил: всё, что вышло из-под контроля, должно исчезнуть.

Я опустил голову. Воздух пах плесенью, медью и чем-то сладковатым – запахом разложения, приторным, как дешёвые духи на старушке-покойнице. Мои пальцы сжались в кулаки. Под кожей проступили вены – чёрные, как корни мёртвого дерева.

И тогда – движение.

Едва уловимое. В углу. У стены, где лежал старый мешок из грубой мешковины. Тот самый, что хранил алхимические колбы. Я подумал – крысы. Наверное, прячутся. Может, нашли кусок мяса.

Я уже собрался выдохнуть пламя – не из ярости, а из усталости. Чтобы покончить с этим. Хотя знал, что этих крыс ничто не убьет.

Но в этот момент – стон.

Тихий. Хриплый. Человеческий.

Не писк. Не вой. Не мольба. Просто звук – как последний вздох умирающего костра.

Я бросился туда, не думая. Не чувствуя. Просто двигаясь, как тень, которой некуда больше бежать.

Рванул мешок за край – и из тьмы вывалилась рука. Один ноготь был сломан. Кровь под ним – свежая. Значит, она боролась. До конца.

Бледная. В ссадинах. С кровью под ногтями. Пальцы были сведены судорогой, будто до последнего цеплялись за жизнь. На запястье – следы укусов. Глубокие. Сырые.

Я схватил мешок и бросился по ступеням вверх. Запах был тот же, что и в колыбели сына. Сладковатый, липкий, как мед на гниющей ране. Я тогда думал – это магия. Оказалось, так пахнет смерть.

Там уже столпились слуги. Они ждали. Переживали, взволнованно перешептывались. Одна горничная взмахнула рукой, прижимая ее к губам, а потом к сердцу. Древний крестьянский знак служения каким-то там добрым богам, которых они придумали себе для того, чтобы сносить тяготы жизни. Другая – сжала кулак. Третья – отвернулась. Все знали: герцог никогда не носил никого на руках.

Я вынес её из подвала, как выносят мёртвых – не держа за руку, а прижав к груди, будто боясь, что ветер унесёт то, что осталось. Её голова безвольно запрокинулась, щека коснулась моей груди, и я почувствовал – не тепло, нет. Холод. Но не тот, что приходит после смерти. Этот был живым. Дрожащим. Упрямым.

Она дышала.

Тонко. Неровно. Словно ее дыхание вот-вот оборвется.

Я смотрел на нее, как смотрят на последнюю глупую надежду.

Разумом я понимал, что должен был отдать её слугам. Что не положено герцогу нести грязную служанку, как невесту.

Но мои руки не слушались.

Это не желание. Это зов крови. Драконы не выбирают. Они узнают. А я… Я узнал её с первого вздоха. Истинная.

А потом – запах. Не пота. Не крови. А чего-то мягкого, почти цветочного, скрытого под страхом. И этот запах… заставил меня вспомнить, что я мужчина.

Не чудовище. Не проклятый. А мужчина, который пять лет не касался женщины.

В коридоре слуги замерли. Потом опомнились и расступились. Не от страха – от изумления. Никто не ожидал увидеть ее живой.

– Быстро! – рявкнул я, не останавливаясь. – Комнату. Горячая вода. Чистое бельё. И принеси старую шерстяную накидку. Не новую. Старую. Она не должна чувствовать себя гостьей.

Но в то же время я цеплялся за надежду.

А вдруг она и правда может исцелять?

Бывает же такое, чтобы у простолюдинов, вопреки всем законам природы, проснулся магический дар?

Конечно, это бывает редко, но бывает.

Может, среди ее предков был какой-то аристократ, решивший, что его жена вдруг стала скучной и старой, а молодая горничная выглядит соблазнительно?

От этой мысли я почувствовал приступ ярости. Мои пальцы сжались до боли.

Я вспомнил свое счастливое детство. Любящая мама, любящий отец. И она. Как гром среди ясного неба. Милая, улыбчивая, молодая. В синей форме горничной. Одна из десятка в огромном доме. И… Единственная для моего отца.

Я помнил, как отец сказал: «Ты ничего не понимаешь, Милена. Она – моя истинная. Это… Это не любовь… Не игра… Это… Это то, что заложено в каждом драконе!».

Мама плакала. Я никогда не видел столько слез на ее красивом лице.

«А что теперь с нами? Со мной? С Асмандом?» – слышал я ее дрожащий голос.

«Я пришел попросить развод. Я дам тебе всё, что ты хочешь, сколько хочешь денег. Я готов содержать тебя до конца твоих дней! Тебя и твоего… кого ты там себе выберешь! Только дай мне развод! Сын останется со мной. Но я не буду запрещать ему приезжать к тебе!».

И тут страшный крик мамы: «Нет!».

«Ты не понимаешь. Я люблю тебя… Люблю… Это твое предательство… Оно… Оно как нож в сердце! Так больно… Больно…».

Как она плакала. Мне казалось, что у нее разорвется сердце.

«Я не могу дать тебе того, о чем ты просишь! Я не могу!» – в голосе отца горечь. – «Но я глубоко уважаю тебя, Милена. Ты подарила мне наследника. Ты… Ты была моим другом…».

«Прекрати! Не смей! Не смей так говорить!» – голос мамы сорвался на визг.

О, если бы я знал, чем это обернется.

Я ненавижу слуг. Я не считаю их за людей. Может, кто-то из хозяев и носится с ними, знает их по именам, дарит подарки, разговаривает. Но я ненавижу их всех. До единого. Для меня они – крысы, почти такие же, как в том подвале. Они так и норовят, чтобы утащить что-то из дома, рассорить хозяев, подслушать как можно больше, разнести это сплетнями, как заразу.

Но некоторые из них разрушают семьи.

Я не верю в Истинных. Я верю в отцовскую блажь, в то, что ему просто захотелось чего-то новенького, свежего. А он прикрыл все это древними инстинктами! Как удобно! Зато я верю в предательство.

И в то, что каждая горничная, каждая служанка в этом доме – её тень. Тень разлучницы, которая разрушила все. В том числе и мою жизнь.

Что отцу стоило сохранить семью? Что ему стоило не поддаться искушению? Но нет! Он ему поддался! И мало того, что об этом гудел весь дом, так еще он вознамерился жениться на своей «Истинной», выгнав маму из дома и лишив меня мамы.

Два лакея поспешили и приняли ее из моих рук. Они несли ее по коридору в комнату. Я шёл следом, не отводя взгляда. На её плече – кровь, смешанная с грязью и чем-то серым… Пухом? Нет. Шерстью крыс. Волосы спутаны, в них – засохшие потеки крови. На ногах – рваные чулки, кожа покрыта царапинами и глубокими ранами. Туфлей не было. Только разорванное платье.

«Она не выживет!» – пронеслось в голове, когда я видел ее бледное лицо. Помучается и сдохнет.

Я должен был просто развернуться и уйти, но я шел за ней. Словно выискивая в ее бледном лице проблески надежды или первые признаки смерти.

– Разденьте её, – сказала одна из горничных, разогревая полотенца у камина. – Медленно. Осторожно.

В комнате было тепло. Не жарко.

Я не должен был оставаться.

Но не ушёл. Что-то странное происходило со мной, когда мой взгляд скользил по ее обнаженному телу. Сердце билось все быстрее и громче. Я чувствовал, как внутри нарастает жар. Я выдохнул жаром, боясь, что сейчас что-нибудь подожгу.

Когда она всхлипнула, я почувствовал, как под кожей зашевелилась чешуя. Не от ярости. От голода. От чего-то древнего, что не слушало разум.

Мне незачем смотреть, как с ней возятся. Она – просто служанка. Пусть даже с редким даром. Но я не мог заставить себя уйти.

Почему она жива?

Почему она дышит?

Почему я хочу прикоснуться – не перчаткой, а кожей?

Дракон внутри жадно смотрел на изгиб ее талии, на тонкую руку, на пересохшие, бледные, почти полупрозрачные губы.

Я почувствовал, как жар переместился вниз живота, как натянулась ткань штанов, когда она то ли всхлипнула, то ли простонала, все еще находясь в забытье.

Я представил, как прижимаю её к стене. Как её губы дрожат под моими. Как она шепчет: «Не надо…» – а я отвечаю: «Поздно».

Я сжал челюсти так, что зубы заскрипели.