– Что случилось, Асманд? – прошептала она, глядя на свёрток и на нас. – Я услышала шум…

Асманд. Я невольно повторила это имя. Оно напоминало тонкое лезвие, завёрнутое в бархат.

Красавица держалась за край платья, будто боялась упасть.

– Шарлин, дорогая. Лучше вернись в комнату, – настойчиво и неожиданно мягко произнёс герцог, беря её за тонкую руку.

– Нет, скажи! – упрямо потребовала Шарлин.

Шарлин… Имя, как взбитые сливки – сладкое, воздушное, готовое растаять на языке.

– Вот что случилось! – голос Асманда стал ледяным, полным боли и презрения. – Служанка тайно родила, задушила ребёнка и попыталась избавиться от тела.

– О, боги… Бедняжка… – прошептала Шарлин, прижимая ладонь к губам. Её взгляд наткнулся на мой – и в нём не было осуждения. Только сочувствие.

Я почувствовала, как слёзы навернулись на глаза. Она – первая, кто посмотрел на меня не как на чудовище, а как на человека. И в груди появилась благодарность к этой женщине.

– Я понимаю, что мы ещё не поженились, и я ещё не твоя жена. Я пока ещё невеста и не могу распоряжаться в доме, – продолжала Шарлин, обращаясь к герцогу. Её голос был мягким-мягким, – но… может, она подверглась насилию?

Герцог посмотрел на невесту с нежностью, но лицо осталось каменным. Нежные маленькие ручки цеплялись за его рукав. И сейчас я увидела, как лёд в его глазах немного тает.

– … или её бросил жених! И у неё не было другого выбора, кроме как… поступить так, как она поступила, – шептала Шарлин сквозь слёзы.

Даже сейчас, в слезах, она была прекрасна.

– Она, видимо, боялась позора… Боялась лишиться работы… Не надо наказывать её столь жестоко… Да, она совершила ужасный поступок…. Но разве нельзя как-нибудь помягче?

Невеста притихла. Потянула его за рукав – жест, полный покорности и мольбы. Они стояли передо мной, словно светлый ангел и чёрный демон.

Герцог смотрел на красавицу с нежностью, но лицо его оставалось суровым.

– Помягче?! – взорвался он, обращаясь ко мне. Голос ударил по стенам, как гром. – У меня пять лет назад умер ребёнок! Он прожил только два месяца! А какое-то отребье в переднике задушила своего ребёнка и решила выбросить его, как мусор! И ты говоришь – «не надо сурово»?!

Невеста притихла, сглотнула, потянула его за рукав. Словно в этом жесте была последняя мольба. Я видела, что он в бешенстве. Его голос страшным эхом ударялся о стены холла. Каждое слово било по нервам.

– В подвал её, – приказал он, так словно ставя точку в разговоре. – Завтра похороните где-нибудь в отбросах.

Похороните.

Слово ударило, как нож в сердце. Это не наказание. Это приговор.

– Проси его! Целуй руку! – шепнул кто-то сзади, толкнув меня в спину.

Сначала я растерялась. А потом поняла, что это не шутки. И не сон! Точно не сон!

Его дыхание стало короче, когда я упала на колени.

И я увидела, как вена на виске пульсировала – не от гнева. От боли, которая вырвалась из-под контроля.

– Прошу вас… не надо… – прошептала я, дрожа всем телом.

Я схватила его правую руку в перчатке и прижала губы к ткани. Я на мгновение увидела перед глазами голубоватую вспышку. Она вспыхнула и тут же померкла. И тут я почувствовала, словно что-то втягиваю в себя.

Губы обожгло, а я судорожно вдохнула, как вдруг увидела, как сквозь перчатку проступает тьма. Она превратилась в жгучий яд, пробираясь по горлу всё дальше и дальше. В тот же миг боль пронзила меня насквозь. Так неожиданно, что у меня перед глазами потемнело.

Он вырвал руку, но пальцы на другой руке судорожно сжались, будто пытаясь удержать то тепло, которое я случайно принесла.

Потом – резко отвернулся, чтобы я не увидела, как его горло дрогнуло при глотке.

Сквозь боль я почувствовала что-то иное… Словно невидимая волна прошла по моему телу. “Моя!”. Я почувствовала это слово всем телом, хотя оно не прозвучало.

Что это такое?

– Не смей прикасаться ко мне, грязь, – процедил он, и каждое слово дышало ненавистью.

Я отползла назад, дрожа, слёзы замерзали на щеках.

– Дурочка… – шепнул сердобольный женский голос рядом. – Зачем ты схватилась за эту руку? Там же проклятье!

Я обернулась.

Женщина лет сорока, в простом платье, с тёплыми глазами и морщинами улыбки, смотрела на меня с жалостью и страхом.

– Грета! – испуганно и тихо окликнул её дворецкий, а в его глазах паника. – Не лезь! Иначе и тебе достанется… – Ой, не могу смотреть! – заплакала какая-то служанка, пряча лицо в руках, когда с меня рывком содрали шубу и бросили ее на пол.

Двое схватили меня и потащили через весь зал. Я упиралась, вырывалась, скользя ногами по до блеска начищенному полу. Когда передо мной открылась дверь, а оттуда дохнуло тьмой и холодом, я дёрнулась и закричала.

– Я НЕ РОЖАЛА! Я НИКОГО НЕ УБИВАЛА! – пронзительно закричала я.

– Ах, вот как? Значит, младенец сам завязал себе шею и пошёл гулять по снегу? – усмехнулся герцог.

– Клянусь! Это не мой ребенок! Не мой! Это можно доказать! Я требую справедливости! Позовите любого доктора!

Я крикнула – не ради милосердия, а ради правды. И тогда Асманд остановился.

Не обернулся сразу. Стоял спиной, будто борясь с чем-то внутри. Плечи напряглись, как у зверя, почуявшего запах крови.

“Пожалуйста, услышь меня!”, – молила я про себя, хотя губы уже не шевелились.

В его глазах – не гнев. Не презрение. Усталость. Такая глубокая, что я почувствовала её, как физическую боль в груди.

Он сжал губы в тонкую линию, но бровь над золотым глазом дёрнулась – всего на миг. Как будто часть его хотела поверить мне. А другая – уже приговаривала к смерти.

– Стойте, – выдохнул он.

Одно слово. Тихое. Ледяное. Но в нём не было приговора.

Была борьба. И я вдруг поняла: он не верит мне. Но он боится, что должен.

Мое сердце повисло на волоске, словно ожидая приговора, который сорвется с его губ.

Я услышала позади шаги и обернулась, видя, как он направляется к нам. Бледная как смерть невеста осталась стоять в центре зала.

Я все еще дрожала, чувствуя, как по ногам ползет ледяной холод. Черная бездна, которая начиналась сразу после трех каменных ступеней, пугала меня до судорог.

– Значит так, – отчеканил голос герцога, а я замерла, ловя каждое его слово. – Если ты солгала, то твоя смерть будет еще страшнее.

Я кивнула.

– Позовите доктора. Пусть определит, чей это ребёнок, – произнес герцог, глядя на меня сверху вниз. – Считай это… справедливостью.

Я не поверила.

Он дал мне шанс?

Но потом он посмотрел на меня – и в его глазах не было милосердия.

Дверь со скрипом закрылась, а я обняла себя за плечи. Кто-то из слуг бросился на улицу, пока я стояла и пыталась прийти в себя.

То, что это никакой не сон, я уже поняла. Но как? Как я здесь очутилась? И почему я выгляжу по-другому? Что у меня с лицом? Что с волосами? Почему они такие длинные?

Каждая секунда казалась вечностью. Я стояла, понимая, что правда на моей стороне. Я – не мать ребенка. И я уверена, что доктор это быстро поймет.

Меня потащили в комнату. Я чувствовала, как у меня дрожат колени, поэтому, завидев мягкое роскошное кресло, решила сесть в него. «Встань! Встань!» – снова сдавленно и испуганно зашептала та самая Грета, а я не понимала. Почему я не могу посидеть в кресле?

– Это что еще за новости? – послышался голос герцога. – Кто разрешал тебе садиться в кресло? Эти кресла для хозяев. Знай свое место!

Я встала, чувствуя, как в глубине души ворочается ком обиды. «Кресла для хозяев!» Как неприятно, стыдно и обидно.

Только сейчас я поняла, что все слуги стояли. Невеста герцога присела в кресло, а герцог встал рядом, глядя на пламя камина.

– Доктор сейчас будет! – послышался голос.

– Ждем, – отрезал герцог, а я чувствовала, что у меня горят щеки и дрожат колени. На столике лежал мертвый младенец, а мне было страшно на него смотреть. Такой крошечный, такой кукленыш…