* * * Три года будет сир и наг Бесплодный лоскуток Земли; не примет он семян И ни один росток Не взглянет кротко в небеса, На розовый восток. Убийцы плоть! Считалось, нет Для стебля яда злей. Ложь! Добрая земля добрей Людей, и тут красней Оттенок был бы красных роз, А белых роз — белей. Из сердца бил бы красный цвет, А красный цвет — из уст; Кто знает, что за чудеса Явит нам Иисус, С тех пор, как посох вдруг расцвел * * * Здесь розам этим не цвести, Пробив тюремный смрад, Где только галька и песок Нам скрашивают ад: И значит, не уймет тоски Цветочный аромат. И лепесток за лепестком Цветам не облететь, Мешаясь с грязью и песком Затем, чтобы успеть Напомнить нам, что Божий Сын За Всех пошел на смерть. * * * Тюремной жуткою стеной Он окружен опять, И дух его в цепях ли, без, Не станет в ночь блуждать, И, лежа в прОклятой замле, Не в силах возроптать. Несчастный! - он обрел покой, И в мире тишины Ничто — безумье или страх — Не отравляет сны В Стране Безвременья, где нет Ни Солнца, ни Луны. * * * Он был повешен, будто зверь, И реквием звонить Не стали, чтоб его душе Печали утолить, Но в спешке сняли, чтоб в норе По-воровски сокрыть. Сорвав тряпье, швырнув нагим Под нож мушиных жвал, Глумясь, над вздувшимся рубцом, Что горло окружал, Пиная извести покров, В котором он лежал. Над ним священник не прочел Последнее «Прости»; Крестом, дарованным Христом, Не осенил в горсти, А он ведь был из тех, кого Христос пришел спасти. Все кончено. Он рубежа Последнего достиг, И чаша скорби вобрала Избыток слез чужих, Отверженных, поскольку скорбь Все достоянье их. V
Не знаю верно, прав Закон Иль крив, но все, кто здесь Гниет, те знают назубок: У тюрем стены есть И то, что день здесь словно год, В котором дней не счесть. Но мне знаком людской Закон, Возникший в грустный век, (Когда у брата отнял жизнь Ни зА что Человек); И розность плевел и зерна Не видя, как на грех. Но знаю я, (жаль, что не все), Ведь истина проста: Все тюрьмы строит сам Позор Из кирпичей Стыда, Где Зло окружено стеной, Застившей взор Христа. Решетки Солнца лик слепят, Марают лик Луны; Они таят тюремный ад, Где муки столь страшны, Что плотницкий иль Божий сын Их видеть не должны. * * * Ведь подлость, как гнилой сорняк, В тюрьме пышней цветет, А добродетель — коль была — И чахнет, и гниет, Здесь Безысходность — зоркий Страж У Мук тугих ворот. Здесь мор и глад, здесь стар и млад, И въяве, и во сне Скулят, а кнут и плеть на труд Ведут; а кто во мгле Еще не сбрендил, тот вполне Окостенел во зле. Каморки здесь темны и днесь Отхожих мест грязней, И дышит в клеть зловоньем Смерть Из окон и щелей; И только Похоть здесь цветет Из всех живых страстей. Вода, которую мы пьем, Мутна и солона, Хлеб мелом на зубах хрустит; И мы лежим без сна, Пока Сон бродит, бог весть, где, Тасуя Времена. * * * Не Голод с Жаждой: змей клубок Нутро нам бередит, Не стол и кров волнуют кровь А мука впереди: Ведь камню, вырытому днем, В ночь — сердцем стать в груди. Настроят сумерки сердца На сумеречный лад, Мы рвем пеньку и рычаги, Храня в себе свой Ад, И тишина для нас звенит Тревожней, чем набат. Не тронет слух нам речи звук Сочувственно-живой, В глазок, сквозь мрак, вперяет зрак Безжалостный конвой, И день за днем гнием живьем Мы телом и душой. Мы звенья жизненной цепи Прожгли до одного, Кто — плачет, кто — кричит, а кто — Не молвит ничего; Но камень в сердце сокрушит Лишь Промысел Его. вернуться Как посох вдруг расцвел пред Папою, как куст… — аллюзия на легенду о Тангейзере, когда папский посох расцвел в знак того, что Бог (вопреки словам папы) отпустил ему грехи. |
