* * * Не из эфира соткан был Народ глумливый их, Для тех, кто жил в тисках оков, Не чуя ног своих, Их плоть и кровь страшила нас Сильней иных живых. Хмельной угар вертлявых пар, Танцующих кругом, Жеманный дух салонных шлюх, Подсевших к нам бочком, И в глотках наших застревал Поток молитв комком. * * * С рассветом ветер застонал, Но ночь еще ткала Шатер из нитей тьмы, пока Последней не впряла, Мы в страхе ждали Солнца Суд, Когда растает мгла. А ветер выл, и дождь стекал, Как слезы, со стены, Минуты медлили, как дрожь Ослабленной струны, И мука нам казалась сверх Объявленной вины. Вдруг я заметил, как окно Оттиснуло бруски Решетки тенью на стене Над койкой в три доски; Я понял, в мир пришел рассвет Под цвет моей тоски. * * * Шесть! В клетках гомон и возня… Семь. Тихо. А засим Тюрьму накрыл шум мощных крыл И шорох вслед за ним, То Смерть вошла и обдала Дыханьем ледяным. Не Конь Блед всадницу несет. Не с помпой Смерть грядет: С мотком пеньки, с куском доски Взошла на эшафот Позорным вервием вершить Убийственный исход. * * * На ощупь мы сквозь сгустки тьмы Шли, как сквозь топь бредут, Ведь в жар молитв все, что болит, Облечь — напрасный труд; В нас что-то умерло — то, что Надеждою зовут. Как твердолоб — ни шагу вбок — Неправый Суд Людской, Он топчет немощь, давит мощь Железною пятой, И демонстрирует сполна Нрав людоедский свой. * * * Мы стерегли, когда часы Ударят восемь раз, Восьмой удар — удар Судьбы, Тот, что в урочный час, Уловит Лучшего в силки И Худшего из нас. Застыв, мы не могли пресечь Отсчет, что будет дан, И каждый замер, как в степи Безмолвный истукан, А сердце било там, внутри, Как заяц в барабан. * * * Как шок, раздался бой часов И воздух разорвал, И к небесам тюремный вой В отчаяньи воззвал, Как древле прокаженных вопль, Прохожих отгонял. И как в кристалле сна ясней Вся жуть отражена, Так балка сальная с петлей Отчетливо видна, И слышно, как молитва в крик Петлей укрощена. И горе, и его исход, И то, как он вскричал, Раскаянье и смертный пот Никто, как я, не знал, Кто много жизней прожил, тот Бессчетно умирал. IV
В день казни заперта была Часовня: в этот час То ль сердцу баял капеллан, Что билось через раз, То ль Нечто взор его таил Не для досужих глаз. Лишь в полдень колокольный звон Смог двери отворить, И мы, покинув клетки, вниз Во всю помчались прыть, Чтоб, окунувшись в Общий Ад, Свой Личный Ад избыть. И вышли мы на Божий свет Как прежде, только вот Глядь — этот бел, как полотно, Сер, как пергамент, тот, Но все с похожею тоской Глядят на небосвод. Я не встречал столь жадный взор, С каким глядели тут, На то, что небом мы зовем, На голубой лоскут, Где парусники облаков, Как по морю плывут. Но были среди нас и те, Что шли, потупив взор, И знали — больше впору им И петля, и позор: Он отнял жизнь, любя, — они ж, Лишь походя, как мор. Тот согрешил вдвойне, кто труп Для боли пробудил, Изъял из гробовых пелен И снова кровь пролил, Но все деяния свои Он всуе совершил. * * * В нарядах шутовских, толпясь, Как стадо обезьян, Брели мы по двору кругом, По битуму скользя, Брели мы по двору кругом — Нам Иначе нельзя. Брели мы по двору кругом, А мозг перебирал Видений рой, в наш праздный ум Ворвавшихся, как шквал, Где Ужас был поводырем, А в спину Страх толкал. * * * Напыщенные Стражи нас, Как гурт свиней, пасли, Нарядны, словно с торжества Какого-то пришли, Вот только башмаки их цвет Известки обрели. Могила — бледное пятно Над прежнею дырой, Среди песка и грязи, под Тюремною стеной, А вместо гробовых пелен Известки тонкий слой Да, этот гробовой покров Лишь избранным сужден… Нагим — для срама — но в цепях Был в яму сброшен он Гореть, — так некогда в огне Был Некто вознесен. Жар извести в его костяк, Как алчный червь, проник, Он объедал все кости днем, А ночью — плоть на них, Он ел посменно кости, плоть, Лишь сердце — каждый миг. |
