5 Прав или нет Закон — не знаю, Одно в душе живет: В тюрьме — тоска, в ней стены крепки, В ней каждый день — как год. И каждый день в том долгом годе Так медленно идет. И знаю я: все, все законы, Что сделал человек, С тех пор, как первый брат убит был, И мир стал — мир калек, — Закон мякину сохраняет И губит рожь навек. И знаю я, — и было б мудро, Чтоб каждый знал о том, — Что полон каждый камень тюрем Позором и стыдом: В них люди братьев искажают, Замок в них — пред Христом. Луну уродуют решеткой И солнца лик слепят, И благо им, что ад их скрытен: На то, что там творят, Ни бога сын, ни человека Не должен бросить взгляд! Деянья подлые взрастают, Как плевелы, в тюрьме. Что есть благого в человеке — Бледнеет в той чуме, И над замком Тоска нависла, Отчаянье — во тьме. Ребенка мучают, пугают, Он плачет день и ночь. Кто слаб — тем кнут, кто глуп — тех хлещут, Кто сед — тех бить не прочь. Теряют ум, грубеют, чахнут — И некому помочь. Живем мы — каждый в узкой келье, Вонючей и глухой, Живая Смерть с гнилым дыханьем — За каждою стеной, И, кроме Похоти, все тлеет, Как пыль, в душе людской. Водой соленой там поят нас, И слизь по ней скользит, И горький хлеб, что скудно весит, С известкой, с мелом слит, И Сон не хочет лечь, но бродит И к Времени кричит. Но если Голод с бледной Жаждой — Змея с другой змеей, О них заботимся мы мало, Но в чем наш рок слепой — Тот камень, что ты днем ворочал, В груди — во тьме ночной. Всегда глухая полночь в сердце, И тьма со всех сторон. Мы рвем канат, мотыль вращаем, Ад — каждый отделен, И тишина еще страшнее, Чем грозный медный звон. Никто не молвит слова ласки С живущим мертвецом, И в дверь лишь виден взор следящий С бесчувственным лицом. Забыты всеми, — мы и телом И духом здесь гнием. Цепь Жизни ржавя, каждый жалкий Принижен и забит, — И кто клянет, и кто рыдает, И кто всегда молчит. Но благ Закон бессмертный бога: Он камень душ дробит. Когда же нет у человека В разбитом сердце сил, Оно — как тот ларец разбитый, Где нард роскошный был, Который в доме с прокаженным Господь, как клад, открыл. Счастливы — вы, с разбитым сердцем, Уставшие в пути. Как человек иначе может Свой дух от Тьмы спасти? И чем же, как не сердцем, может Христос в наш дух войти? И тот — с кровавым вздутым горлом И с мглой недвижных глаз — Ждет рук Того, кем был разбойник Взят в Рай в свой смертный час. Когда у нас разбито сердце, Господь не презрит нас. Тот человек, что весь был, в красном И что читал Закон, Ему дал три недели жизни, Чтоб примирился он, Чтоб тот с души смыл пятна крови, Кем нож был занесен. К его руке — от слез кровавых Вернулась чистота: Лишь кровью кровь омыть возможно, И влага слез чиста, — И красный знак, что дал нам Каин, Стал белизной Христа. 6
Близ Рэдинга есть в Рэдингской Тюрьме позорный ров. Злосчастный человек одет в нем В пылающий покров. Лежит он в саване горящем — И нет над гробом слов. Пусть там до воскресенья мертвых Он будет тихо тлеть, И лить не нужно слез безумных, И без толку жалеть: Убил он ту, кого любил он, — Был должен умереть. Но убивают все любимых, — Пусть слышат все о том. Один убьет жестоким взглядом, Другой — обманным сном, Трусливый — лживым поцелуем, И тот, кто смел, — мечом! Баллада Редингской тюрьмы (вольный перевод В. Сосноры) Не в алом атласном плаще с атласной пряжкой на плече, костляв, как тауэрский нож, он прям. И ранен был, когда в нечаянную ночь любимую убил. Ведь каждый в мире, кто любил, любимую убил. Убил банальностью холуй, волшебник — салом свеч. Трус для убийства поцелуй придумал. Смелый — меч. Один так мало пел: — Люблю! Другой — так много, хоть в петлю! А тот с идеями связал убийство. Дескать, свергнем гнет. Один убьет, а сам — в слезах, другой — и не вздохнет. Для комплекса добра и зла, мой сэр, еще сыра земля! Мой сэр, еще сыра земля! Сыра земля… Не суетиться мертвецам у Стикса, медленно мерцать. Им не натягивать белье, белье под цвет совы. Не наблюдать, как мы плюем у виселиц своих. Но не убить себя. Следят священник и мильон солдат, шериф, тяжелый, как бульдог, и нелюдимый без вина, и губернатор-демагог с ботинками слона. В наш административный ад и ты попал, Уальд. Где Дориан? Где твой прогноз? Брильянтовый уют. Вон уголовник произнес: «И этого убьют.» Актер, коралловый король, играй игрушечную роль, на нарах ублажай и зли библейских блох, Уальд! Ведь каждый человек Земли уальдов убивал! Не государство и не век, не полицейский идеал, а каждый честный человек уальдов убивал! Кто мало-мальски, но маляр, читал художнику мораль. Читал художнику мораль. Читал… Читал… Идут часы моей судьбы над Лондоном слепым. Не поджидаю день за днем ни оргий, ни огней. Уж полночь близится давно, уже все выпито вино, а гения все нет. Что гений — мне? Что я — ему? О, уйма гениев, уму над бардаком не засверкать снежинкой серебра. Будь гениален, как Сократ. Будь гениальнее стократ сам самого себя. И сказку… Сказку береги. Ни бесу, ни себе не лги. Ни бесу, ни себе не верь, не рыцарствуй на час. Когда твою откроют дверь определенный час, он примет формулу твою: — Что делаете, сэр? — Творю… А в вашем вежливом бою с державной ерундой один сдается, говорю, не бык, так матадор! Ваш бой — на зрительную кровь, на множественную любовь на несколько минут. Твой бой — до дыба, до одежд, без оглушительных надежд, в единой — на перо! Уходит час. Идут часы, моей судьбы мои чтецы. Уходит час, и в череде, пока сияет свет, час каждый — чудо из чудес, легенда из легенд! Но вот войдут червивый врач и премированный палач. Врач констатирует теперь возможности связать меня. Врач констатирует меня. «Огня!» — потребует, — «Огня!» Втолкнут за войлочную дверь и свяжут в три ремня. |
