– Православие – это вера про смирение и любовь к ближнему, а не про очищение огненным мечом земли от всех неверных, – пояснил свою позицию Филарет. – Я лишь пастух, что оберегает агнцев божьих. Даже если в заблуждении своём они верят… не слишком правильно.

– Я не стану с вами спорить на теологические темы, ваше святейшество, – сказал я, покачав головой. – Во-первых – вы меня всё равно переспорите, а во-вторых, я не хочу вмешиваться в дела церковные. Ни специально, ни случайно. Богу-богово.

– Позиция очень похвальная, хотя и не слишком осуществимая, – заметил патриарх. – Уж слишком часто вы невольно делаете то, что недоступно не только простому человеку, но и одарённому. И это как пугает, так и воодушевляет многих из прихожан самых разных достоинств и титулов. Надеюсь, ваша цель не стать лжепророком или ложным святым? Иначе мне придётся…

– Нет. Как вы хотите сберечь свою паству, так я хочу сберечь Россию, – задумчиво произнёс я. – Для меня даже не принципиально: в виде империи или федерации во главе с президентом. Хотя пока я не вижу иного способа, кроме как воссесть на трон. Слишком много у нас врагов, и слишком много накопилось противоречий.

– Которые может разрешить единая вера, – тут же подсказал Филарет.

– Или единая жёсткая власть, – кивнул я. – Вера, к сожалению, решает только часть вопросов – идеологическую. А совсем недавно я понял, что это хоть и важно, но далеко не решающе для государства в целом. Экономика, политика, армия… я пока слишком мало знаю, чтобы верно оценить все сложности, но потихоньку вхожу в курс дела. Надеюсь, к коронации успею.

– Разве вы не родились с пост-знанием? – нахмурился Филарет.

– Кажется, мы вкладываем и в это понятие разный смысл, – улыбнувшись ответил я. – Не знаю, родился я в этом теле шестнадцать лет назад и пребывал всё это время в коме под действием препаратов, или моя душа вселилась в него только в позапрошлом году, но я почти ничего не помню из прошлой жизни. Обрывочные воспоминания, от большей части которых пришлось отказаться ради сохранения самых важных.

– Это сильно нас отличает, – задумчиво проговорил патриарх. – Впрочем, я предполагал нечто подобное. Не может себя так вести восемнадцатилетний подросток. Так же как и не может столько знать, даже если все эти годы находился в другой стране. И всё же это странно. Что же было столь ценным, что ради этого пришлось пожертвовать памятью о прошлой жизни?

– Техники развития духа и навыки их применения, – честно ответил я. – Любой человек, и тем более одарённый, может их освоить… лет за пятьдесят – семьдесят. Если выдержит тренировки и не сойдёт с ума от медитаций.

– Это… – Филарет нахмурился, а затем через несколько секунд рассмеялся. – В самом деле, такого я не ожидал. Выбрать вместо знаний силу, что хранят другие знания. И что в результате?

– В результате юноша, что может применять навыки глубокого старца, – я улыбнулся и, открыв ладони, жестом указал на себя.

– Вот только без жизненных воспоминаний и мудрости, приходящей с потерями и радостями, – проговорил Филарет. – Даже не знаю, хорошо это или плохо. Но судить о том, насколько это обычное явление не могу.

– А кто-то может? – уточнил я. – Мне казалось, что встреча двух Странников – событие вообще экстраординарное. Пусть перерождения происходят постоянно, но вот запомнить своё бытие и пронести его через врата души в новое тело и новый мир…

– Буддизм? Хотя чего удивляться, – хмыкнул Филарет. – Но странно, что вы не родились в семье какого-нибудь Индийского раджи.

– Я русский, – нахмурился я. – Не знаю, сколько лет я тренировался и сколько прожил в отрыве от родины, но я родился и чувствую себя русским.

– В таком случае предлагаю не возвращаться к теме перерождения, – чуть задумавшись, сказал Филарет. – Я искренне считаю, что получил второй шанс за великомученичество. Шанс исправить собственные грехи и силу, чтобы не допустить греховных действий по отношению к Церкви и нашей Вере.

– В таком случае нам придётся работать вместе, – сказал я, прикрыв на несколько секунд глаза. – Возможно, мы даже будем полезны друг другу и сможем добиться куда большего, чем поодиночке.

– С интересом послушаю ваше предложение.

– Оно, собственно, не моё. Это вообще не предложение, если можно так выразиться. Скорее предположение, высказанное моей супругой несколько недель назад, – сказал я. – Она предложила создать в России христианский орден, как делали в Риме и Священной Римской империи германской нации.

– Ордена не свойственны православию, – напомнил патриарх.

– Верно, но вполне свойственны высшей аристократии, так же как масонские ложи и прочие тайные организации, служащие больше для удовольствия и удобства общения, чувства сопричастности, – проговорил я, вспоминая нашу беседу. – Я же предлагаю сделать действительный орден, который будет формально подчиняться лишь вам, патриарху, и в котором наравне с молитвами будут применяться духовные тренировки и практики.

– Это противоречит православному канону, – возразил Филарет.

– Я бы сказал, что много чего противоречит, но вы же сами признали, что рано или поздно приходится ступать в ногу со временем. А наш орден сможет не только легализовать мою деятельность и целительство, но и позволит существенно усилить позиции церкви на политической арене. Это соответствует вашей цели?

– Возможно, – неопределённо сказал патриарх. – Но кому будет подчиняться этот орден фактически? Сколько в нём будет от православного христианства?

– Монахи в монастырях не только молятся, но и занимаются ежедневными делами, выполняют обязанности по хозяйству, а некоторые и вовсе, сражаются на передовой, вместе с солдатами и офицерами, – ответил я. – И это не мешает им быть истинно верующими христианами, так же как не помешает обучение духовным практикам. Наоборот, некоторым оно поможет сосредоточиться на своих задачах.

– Вопрос слишком серьёзный, чтобы решать его впопыхах, – подумав, проговорил Филарет. – Я должен взвесить все плюсы и минусы. Но если я вдруг решусь на такой шаг, орден должен будет подчиняться церкви, а не императору.

– Он будет подчиняться магистру ордена, а тот, в свою очередь, если это будет ему по рангу, будет подчиняться патриарху, – предложил я. – Или не подчиняться никому, если речь будет обо мне.

– Это слишком большой риск, – покачал головой Филарет. – Я должен это обдумать.

– Ни в коем случае не тороплю, – сказал я, поднимаясь с кресла. – У вас есть по крайней мере несколько недель, которые мы проведём в экспедиции. Там я вряд ли буду часто попадать на глаза камерам и применить свои навыки смогу разве что перед врагами, думаю, нашими с вами общими врагами.

– Я поддержу любое ваше начинание, которое будет хорошо для Православного мира, – улыбнулся Филарет, также вставая. – И уж точно не в наших интересах развал страны, смута и гражданская война.

– Очень на это надеюсь, – пожав руку патриарху, я снял маскировочный купол и увидел стоящего за ним, крайне озадаченного Строгонова. – В чём дело?

– Прошу прощения, ваше высочество, – покосившись на Филарета, сказал Василий, и патриарх, кивнув, вышел из кабинета. – Боюсь, все пленники мертвы. Медики пока проводят вскрытие, но уже понятно, что они умерли буквально за несколько секунд, находясь при этом в разных камерах.

– Ничего не понимаю… – проговорил я, в очередной раз пересматривая кусок записи с камеры. Тела уже отправили на криминалистическую экспертизу, до этого тщательно сфотографировав каждый сантиметр. Двери всех камер во время смерти заключённых были закрыты и открывались только с дежурного пункта, удалённо. Никаких искажений, как во время использования моего маскировочного поля, никакого тумана или затенённости.

Люди, находящиеся в нескольких метрах друг от друга, просто начали падать и умерли в течение нескольких секунд. При этом не было признаков ни удушья, ни конвульсий или остановки сердца. Они уже падали мёртвыми. Как этого можно было добиться?