Вот как все случилось. Она пришла, мы слушали поздравление королевы, смотрели «Голдфингер»[5], «Блонди» в «Топе поп-песен» пели «Воскресную девчонку»[6]. Именно тогда Кристина призналась мне, что мечтает собирать толпы. Мы выпили несколько бутылок «Блю Нан», точно не лучший стабилизатор настроения, и я извинилась, что у меня нет ананасов. Мы проболтали допоздна.

Ей казалось, что она совершенно не приспособлена к жизни. Чувство, которое я понимаю скорее теперь, чем тогда. Ей нелегко давалось преподавание, она сомневалась в выборе карьеры. Я сказала ей, что все в Холлибруке чувствуют то же самое. В какой-то момент она упомянула Ибицу. Мы были на пороге нового десятилетия, и пакетные туры в Испанию переживали бум, а она узнала, что в новом отеле ищут певцов и музыкантов.

Я была заинтригована. Она представлялась мне загадкой, и, возможно, я задавала слишком много вопросов. Я же учительница математики! Мне вечно нужно найти значение неизвестной переменной.

– У меня такое чувство, будто во мне есть жизнь, которую нужно прожить, но я не живу ею.

Может, она и не так это сказала. Но в целом смысл был таков. И еще она сказала:

– Я знаю, это нелепо. Я ведь гречанка, не испанка. В Греции достаточно островов. Мне стоило бы уехать на какой-то из них. Ведь я говорю по-гречески. Вроде как. Но я не знаю испанский, а ведь, чтобы жить где-то, полезно знать местный язык.

– Ты сможешь выучить испанский. Стоит сделать это, раз так хочется. Дерзай.

– Но это бессмысленно!

И тогда я сказала что-то, что совершенно мне не свойственно. Я сказала:

– Не все должно иметь смысл.

У нее глаза горели при мысли найти там работу – и я посоветовала ей попытаться, раз ей хочется, и не беспокоиться о том, что подумают люди. Уверена, я именно так и сказала, потому что помню, как подарила ей образок, который сама носила с детства, – цепочку с медальоном, на нем был изображен святой Христофор, покровитель путешественников. Я отпала от католичества, а эта вещица слишком сильно была связана с тем, как меня растили, но мне прежде не хватало духу от нее избавиться. Казалось правильным подарить ее Кристине.

– Он тебя защитит, – сказала я.

– Спасибо, Грейс. Спасибо, что помогаешь мне в этом решении.

В какой-то момент она спела «Дрозда»[7]. Сначала соло. Весьма непраздничный выбор, но очень красивый. Она пела с такой светлой тоской, что я расплакалась. Она попыталась научить меня петь:

– Ты должна стать самой песней. Жить в ней. Забыть, что ты существуешь. Эта самая легкая песня «Битлз», – убеждала она меня. – Ну, после «Вчера». И «Желтой подводной лодки».

Оказалось, эта песня совсем непростая для исполнения. Но мы уже выпили довольно вина, нас было не смутить.

Она объяснила мне свою любовь к музыке.

– С ней мир становится шире, – сказала она, и ее глаза блестели, не в последнюю очередь от количества выпитого. – Порой я чувствую себя загнанной в ловушку, и когда я играю на фортепиано или пою, на какое-то время мне удается вырваться из нее. Музыка для меня – друг, который приходит на помощь в нужный момент. Почти как ты, Грейс.

А потом мы вышли прогуляться. Это была одна из тех морозных рождественских прогулок, когда улыбаешься каждому встречному незнакомцу. Ну, по крайней мере, тогда так делали. И все. Больше и рассказывать не о чем. Она вернулась в школу, проработала еще несколько месяцев, а потом пропала. Она больше не приходила ко мне в гости. Мы общались в учительской, хотя она и чувствовала себя в моем присутствии слегка неловко. Я не понимала этого. Как такая чудесная, талантливая девушка, мечтавшая петь на публике, собирать толпы, стеснялась того, что ей нужен был друг на Рождество. И однажды, возможно в последнюю нашу встречу, она подошла ко мне на парковке и тихонько сказала, со слезами на глазах:

– Спасибо. Знаешь, за Рождество…

И все. Не знаю, как еще выразить, как мало значения я этому придавала. Что особенного я сделала? Позвала знакомую в гости на Рождество много-много лет назад.

И вот спустя много-много лет я вдруг получаю это письмо. И в нем говорится, что Кристина умерла и завещала мне дом в Испании, за «давний добрый поступок». В нем также давалось понять, что я могу продать дом или сдавать его, если переезд покажется мне чересчур «непрактичным».

Это было неожиданно – по меньшей мере. И я ощутила, что потеряла больше, чем обрела. Подругу, которой у меня никогда и не было, с тех давних пор, что теперь казались далеким сном. У меня не было планов переезжать туда. С возрастом привычки становится все труднее переломить. Да и не хочется. Мои привычки ломались в прошлом не раз. Когда я ушла на пенсию. Когда мой муж упал замертво в теплице. Да и смерть нашего пса, Бернарда, выбила меня из колеи. И конечно, когда Дэниела, ехавшего на велосипеде, сбил фургон «Королевской почты».

А теперь, когда я все еще тосковала по замужней жизни, которая когда-то была мне в тягость, появились новые привычки. Кормить птиц по утрам. Принимать доставку еды по понедельникам. По пятницам я волонтерила в благотворительном магазинчике от Британского фонда исследований сердечно-сосудистых заболеваний. Посещала кладбище по воскресеньям. И чувствовала бесконечную вину, горе и пустоту. И отклонялась от этого расписания едва-едва. Я обретала привычки Старения, даже не задумываясь об этом.

Но все это должно было измениться.

– Простите, если это покажется грубым, – сказала я нотариусу. – Но как она умерла?

– Я думала, вы в курсе, – ответила она.

Миссис Уна Кемп. С голосом, который будто только что вынули из холодильника, и он еще не оттаял.

– Нет, – ответила я. – Тут написано только, что она умерла, в этом письме, но не сказано как. А я хотела бы узнать, как это произошло, если можно.

– Она умерла в море…

Это не прямой ответ, подумала я.

– Извините. Но как именно?

На том конце провода раздался вздох:

– Ох. Это еще под вопросом.

«Под вопросом».

– Извините. В каком смысле?

– В смысле, что испанские власти все еще расследуют точные обстоятельства, при которых она умерла. Они очень стараются. Но пока мы знаем наверняка только то, что нам говорят: она умерла в море.

Только спустя добрых пять минут после окончания разговора я поняла, что эта неопределенность весьма необычна. Почему все так загадочно? По словам нотариуса, Кристина недавно изменила завещание, чтобы сделать меня наследницей. Из-за этого и из-за странной идеи передать дом мне меня переполняли вопросы.

А я всегда была той, кто, столкнувшись с вопросом, тут же начинает искать ответ. Куда бы он меня ни привел.

– Не бывает двух одинаковых ног… – объявила хирург. – Даже у одного человека. Даже если они выглядят идентичными. Вены всегда формируют свой узор. Как и отпечатки пальцев.

После этих слов я задумалась о математике. Все эти примеры непредсказуемости в постоянстве. Если умножить длину диаметра на число π, всегда найдешь окружность круга, хотя числа после запятой не подчиняются никакой последовательности.

3,14159 и так далее, до бесконечности, со всей – абсолютной и ошеломляющей – случайностью.

Элемент непредсказуемости есть во всех, даже самых предсказуемых событиях. И если жить так, будто непредсказуемости не существует, жизнь выбьет почву из-под твоих ног, чтобы ты принял,14159.

Я пялилась на голую стену и перевернутые вверх тормашками часы. Я почти ничего не знала про Ибицу. Разве что это именно такое место, которое мне бы никогда в голову не пришло посетить. Или которое я бы не захотела посетить.

«Блонди» запели по радио. Не «Воскресную девчонку», а «Стеклянное сердце»[8]. Непредсказуемость внутри закономерности. Как сама жизнь.