Оглянулся и, убедившись, что шестёрка охраны по-прежнему со мной, решительно зашагал домой. Стоило мне войти во двор, гомон стих, как по волшебству.
— Вот! — с облегчением выдохнула Розочка. — Вот вам Руса, ему и показывайте.
Я огляделся. Народу было куда меньше, чем я ожидал, судя по шуму. Из наших — Розочка с Софией, пара младших родственниц и повариха, почти равная по габаритам остальным, вместе взятым. Как я понимаю, выскочила для моральной поддержки. Первым делом я отослал её и младших родственниц обратно на кухню.
Так, а пришлых всего четверо. Трое, судя по виду — из пленниц, прикупленных родом после войны сарматов с савроматами. А четвёртая показалась смутно знакомой. Я напрягся и вспомнил — Алвард, то есть Красная Роза, почти тёзка моей жены. Мелкая вредина, обратившая на себя моё внимание, когда я придумывал мнемоническое правило для запоминания цветов спектра на языке айков[2]. Я её тогда ещё в Школу определил. Прижилась, похоже.
* * *
[2] Упоминается в романе «Война, торговля и пиратство…» в главе 19 «Вопросы философии». Только имя там не указано.
* * *
— Погоди-ка милая, объясни, что тут происходит.
— Я сама не понимаю. Пришли эти четверо, а старшая и говорит: «Моя — Тамирис! Нужно Руса. Показать!»
— И всё, как мы не спрашивали, они только это и твердят! — подтвердила Софочка.
— Руса, я показать! Моя — Тамирис[3]! — тут же подтвердила самая решительная из визитёрш.
— Потом покажешь! — строго сказал я. И обратился к мелкой заразе: — Раз ты их сюда привела, ты и поясняй.
— А что объяснять-то? — захлопала ресницами она. — Девушки из савроматов, у них женщины — главные, а не мужчины. Они не хотят ни рабынями оставаться, ни замуж за отставных вояк идти. А желают химиками стать, потому что из здесь все уважают!
Я присвистнул.
* * *
[3] Тамирис — сохранившееся в истории женское имя сарматов. По книге девушки из савроматов. Но, судя по всему, это были родственные народы, примерно ко II веку до н.э. вообще слившиеся в один. Имена савроматов история не сохранила, поэтому автор дал девушке сарматское имя.
* * *
— Ну, знаешь ли! Мало ли кто чего хочет и не хочет. В химики мы кого попало не берём.
— Но меня же — взяли! — насупилась она.
— Так ты свой ум показала. Тем и заинтересовала. А эти что умеют? Они даже говорят еле-еле!
— Так они этого и хотят! — всплеснула она руками, удивляясь моей бестолковости. — Показать свой ум. А им не дают!
— Хорошо, — дался я. — Пусть показывают!
И начался форменный цирк. Одна из пленниц достала длинную и гладкую палочку, затем взяла полоску бумаги, обернула её вокруг, склеила и передала Тамирис. Та достала кисточку и каучуковую пасту, которым мы обмазывали ткань для прорезинивания. Достаточно ловко она нанесла тонкий слой, удалила излишки, а затем стала помахивать палкой, ускоряя высыхание
— До этого мы и сами додумались! — разочарованно сказал я. — То есть, слов нет, девчонки — умницы, но, так получается только тонкий слой нанести. Для капельниц такие трубки это не годятся.
— Жди! — оборвала меня Тамирис. — Показать ещё!
Когда слой подсох, она отдала заготовку третьей посетительнице. Та достала из котомки «нулевку»[4] и размеренными лёгкими движениями начала обрабатывать поверхность. Отогнав неприличные ассоциации, я следил за процессом. Наконец, она признала заготовку годной и вернула её Тамирис, тут же намазавшей новый слой.
* * *
[4] «Нулёвка» — так называют мелкозернистую наждачную бумагу (шлифовальную шкурку) с размером зерна 10–14 мкм.
* * *
Я с интересом следил, как эта операция была повторена семь раз. Наконец, девушек удовлетворила толщина слоя, и они сняли получившуюся трубку с палочки вместе с бумагой.
— А теперь мы опустим это дело в серную кислоту и слегка подогреем! — вступила в дело Алвард. — Бумага растворится, и мы отмоем трубку. Процесс тонкий, получается не всегда, но всё равно времени меньше уходит.
— Милые… — обернулся я к жёнам, но был перебит Софочкой.
— Разумеется, мы за ними присмотрим. Языку научим, грамоте… Ну и замуж — только за Еркатов-Речных выдадим.
— Погоди, а женихи свободные найдутся? — удивился я. — Вторыми жёнами эти гордячки похоже, не пойдут.
— Не бери в голову! — отмахнулась она. — У нас каждый год несколько сотен женщин рожает. Так что каждый год десяток-другой подходящих вдовцов образуется.
И мне снова расхотелось уезжать от Розочки. Умом понимаю, что помочь ничем не смогу, но хочется быть рядом…
* * *
Уже в Эребуни меня догнал голубь с сообщением о результате испытаний теплообменников. Температуру без меня они измерить не смогли, но высокоуглеродистая сталь лилась прекрасно, среднеуглеродистая — частично осталась в тигле, пришлось второй раз греть. С более тугоплавкими сортами и связываться никто не стал.
Ну, ничего, с первого раза вообще мало что получается. Так что я был уверен, что они доведут технологию до ума, а мы получим кучу освободившихся спецов. Прекрасное настроение держалось ровно до момента, когда Арам, Исаак и Левша не заманили меня, хитро улыбаясь, в один из дровяных сараев. Зима заканчивалась, и он почти опустел.
— Помнишь, Руса, в войне за Трапезунд мы «хлопушки» применяли[5]? — начал Левша. И довольно продолжил: — Так мы их улучшили! Смотри, картон более плотный, заряд усилили, а на донце специальную железяку в форме гайки установили. И шнур пропустили через маленькую дырочку.
— А вместо зажигательных шариков рубленый стальной пруток положили! — подхватил Арам.
* * *
[5] О применении и сути «хлопушек» см. роман «Война, торговля и пиратство…», главы 23 и 24.
* * *
И я обалдело смотрел, как они вставили этот… Весьма своеобразный вариант патрона в стальную трубку, установленную, как и хлопушки ранее, на длинное древко, навинтили эту «гайку» на резьбу, специально сделанную в конце ствола, направили в сторону толстого медного листа, повешенного на стену метрах в десяти и… Дёрнули за верёвочку.
Я зажмурился и закрыл уши, но выстрела не произошло. Открыв глаза, увидел обрывок веревки в руках Левши.
— Иногда рвётся! — пояснил он слегка виноватым тоном. — Ну, ничего, я сейчас!
Они сняли прежний патрон, навинтили на ствол новый, и на этот раз их стрелялка сработала. Я подошёл к мишени. Одиннадцать рваных дыр в достаточно толстой медной пластине. Ещё пять ушли за её пределы. Эффективно, но сноп очень уж широкий. Впрочем, чему удивляться? Ствол короткий, но калибр задаётся моей «хлопушкой» — около 2,5 сантиметров.
— Такая штука и гетайра свалит! — похвастался Исаак. — Может даже вместе с лошадью. И ведь издалека бьёт, он копьём дотянуться не сможет.
— Руса, — вдруг как-то робко спросил Левша. — А у тебя нет идей, как её улучшить.
Я молчал, хотя мысли скакали, как бешенные. Я ведь намеренно не торопился вводить огнестрел в это время. Но, похоже, «джинн уже выпущен из бутылки».
— Есть, конечно! Перво-наперво надо отказаться от верёвки.
И я описал идею курка и капсюля, затем сказал о необходимости удлинить ствол и уменьшить калибр.
— Нет, насколько именно надо удлинять и уменьшать, я не знаю. Пробовать надо… Вместо древка ствол лучше к прикладу прикрепить, так, чтобы ухватисто было…
Вообще-то, я не уверен, знали ли в этом времени приклад до меня. Но иначе из арбалетов стрелять было неудобно, так что я ещё в первый же год пребывания здесь подбросил идею. Постепенно, попытка за попыткой, мне удалось добиться от местных мастеров вполне привычного мне дизайна.
