— Слезай, поговорим, — сказал человек в такухацу, снова повернувшись к сосне. — Я спас твою жизнь. Валяй, произноси положенные в таких случаях слова благодарности. Говори, что теперь ты по гроб мой должник. А хочешь — пропусти все эти церемонии. Сразу спрашивай, чем ты можешь меня отблагодарить. Я тебе отвечу, я уже придумал. Я очень быстро соображаю. У меня прозвище «Китэндзиро». Так-то я зовусь Кэндзиро Коянаги. «Китэн» значит «башковитый», если ты по-нашему не очень кумекаешь… Давай-давай, спускайся! Я пока погляжу, нет ли на покойнике чего-нибудь ценного.

Оторопевший Вильям в первый миг не решил, безопасно ли будет слезть, но поразительный Кэндзиро Коянаги (раз у него фамилия — значит, он из самурайского сословия) отложил окровавленный меч и склонился над трупом.

Спрыгнув, Вильям опасливо посмотрел на мертвую голову. На лице ронина застыла гримаса крайнего изумления, словно в миг расставания с шеей голова заглянула за Великий Занавес и увидела там нечто поразительное.

Ничего, сказал себе Вильям. Помру — тоже увижу, что там. Но не сегодня. Он перекрестился и произнес благодарственную молитву.

— Мечи неплохие, — приговаривал Кэндзиро. — Но мой лучше. Я переделал его из закаленной толедской espada, рукоять только поменял… — Пошарил у покойника за поясом. — А это у нас что? Ого! Десять кобанов!

Распрямился. На ладони сверкали высыпанные из матерчатого кошелька овальные золотые монеты. Крестьянская семья на такую сумму могла бы сытно кормиться пару лет.

— Я тоже ронин, перебиваюсь с ячменя на редьку и временами подумываю, не выйти ли мне на большую дорогу, чтоб не подохнуть с голоду, — задумчиво пробормотал Вильямов спаситель. — Но с такими деньжищами грабить людей? Что-то здесь не так… А это что такое?

Он наклонился, поднял с земли цепочку. На ней блестел крестик.

— Кирисутан!

— Что? — медленно произнес Вильям, холодея.

Так это не грабитель…

— Я тоже крестился в вашу веру, — сообщил Кэндзиро. — Потому что христианином был мой господин. Я служил великому Юкинаге Кониси, владетелю провинции Хиго. Ваши называли его «дон Аугустино». Мое христианское имя Мигель, можешь так меня и называть: Мигэру. Да-да, я filho da Santa Igreja Católica, — вдруг перешел он на португальский, корявый, но бойкий. — И язык ваш выучил, потому что дон Аугустино приказал мне вести торговлю с вашими купцами. Я и по морям плавал. В Малакке был, в Патани. Это я к чему говорю?

— К чему? — ошарашенно переспросил Вильям. Он очень испугался крестика, упавшего с шеи Шрама. Это могло означать только одно: ронин подослан. И понятно кем. Внезапно заговоривший по-португальски Мигель-Кэндзиро всполошил его еще больше.

— Я спас тебе жизнь, так?

— Так.

— По законам благодарности ты у меня в погробном долгу, так?

Вильям кивнул, напряженно хмуря брови. Задавая свои странные вопросы, говорун вытирал клинок об одежду убитого. Бог знает чего ждать от человека, который столь ловко рубит головы.

— Я знаю, круглоглазые не придают долгу такую важность, как мы. Но всё же Жезуш Кристу завещал платить добром за добро, верно?

— Верно…

Засунув катану в посох и прислонив его к сосне, Мигель вдруг опустился на колени и согнулся в почтительнейшем поклоне.

— Вы, господин, хатамото самого Иэясу Токугавы. Значит, вы можете брать на службу самураев. Возьмите меня, господин. Никто не принимает в вассалы бывшего слугу князя Кониси, но я ваш ондзин, я спас вам жизнь. Я буду вам очень полезен. Как я владею мечом, вы видели. Я умен и могу всему на свете научиться. Я говорю на вашем языке и я молюсь вашему, то есть нашему католическому богу.

Он распрямился и сотворил крестное знамение. Потом еще три раза истово поклонился.

— Очень прошу, господин. Обратитесь с ходатайством в геральдическую канцелярию, пусть меня вновь запишут в самурайское сословие. И клянусь, ваши заботы станут моими заботами, а ваши враги — моими врагами… Если, конечно, вы назначите мне достаточное содержание, — прибавил Мигель, глядя снизу вверх преданными немигающими глазами. — Двадцать пять, а еще лучше тридцать коку.

— Я не католик. Я принадлежу к английской церкви. А португальцы — мои враги.

Ронина это нисколько не смутило.

— Значит, они и мне будут врагами. А вашей, то есть нашей английской вере я быстро научусь, не будь я Китэндзиро. Берите меня, не сомневайтесь. И никто не узнает, что вы убежали от разбойника, бросив свой меч.

Пройдоха, но он мне пригодится, подумал Вильям.

Ясно, что произошло. Крестик и золотые монеты всё разъяснили. У Родригеса всюду шпионы. За голландцами следили, никаких сомнений. Подслушали разговор. И расчетливый иезуит решил обезопаситься — убрать того, кто может поставить «черный корабль» под угрозу. Нанял ронина-христианина, отправил в Миуру. Когда Родригес узнает, что покушение сорвалось, предпримет новую попытку. Нужно срочно возвращаться в Сумпу. Хороший телохранитель в дороге очень пригодится.

— Присмотрюсь к тебе, потом решу, — сказал он тоном, каким господин разговаривает с вассалом. — Пойдем, подберем мой меч. Я его не бросал, он выпал у меня из-за пояса, когда этот выскочил из кустов. Завтра на рассвете сядем на лошадей и поедем в Сумпу.

— Никогда не ездил на лошадях, но научусь, — радостно ответил Мигель. — Присмотритесь ко мне, господин, хорошенько присмотритесь. От близкого знакомства я очень выигрываю.

— Ты не ездишь верхом? — поразился Вильям. Мальчиков воинского сословия приучают к седлу с шести лет.

— Я вырос в семье корзинщика. Идемте, господин, я всё о себе расскажу. Я очень хороший рассказчик.

Рассказчик он и в самом деле был отменный. Во всяком случае неостановимый. Сыпал историями одна чуднее другой до самого дома. Когда дошли, попросил отвести его в конюшню — познакомить с конем. Действительно, представился запасной кобыле, которую Вильям держал для дальних поездок одвуконь. Мигель поклонился каурой, попросил его любить и жаловать. Почтительно взнуздал, вывел во двор. Полночи оттуда доносилось фырканье и ржание, а утром, когда двинулись в путь, Мигель уже довольно уверенно держался в седле.

Рассказ продолжился.

В нынешние времена, когда господин Иэясу установил в стране строгий порядок и всякий подданный должен знать свое строго определенное место, такая судьба стала совершенно невозможной, но прежде, в эпоху междоусобных войн, людей швыряло и так, и этак. Удачливые и ловкие устраивали свою карму сами. Взять того же Хидэёси, который родился на свет крестьянином.

Кэндзиро, мальчишка из портового города Нагасаки, тогда еще не имевший фамилии, не захотел, подобно отцу, плести корзины. Сызмальства им владела дерзкая, почти неисполнимая мечта: стать самураем. Как он ее исполнил? Очень просто. «Я спросил себя, что больше всего ценят самураи? И ответил: искусство владения мечом. Я нанялся слугой к великому учителю кэндо. У него была своя фехтовальная школа. Подметая полы, я смотрел и слушал. По ночам лупил бамбуковым мечом манекены. И однажды на спор одолел в поединке первого ученика. Потом я выиграл состязание между школами, и наш князь, господин Кониси Юкинага взял меня на службу. Дал мне родовую фамилию Коянаги, собственноручно нарисовал герб и подарил два хороших меча. Но в это время я уже понял, что делать карьеру мечом долго, трудно и опасно. Рано или поздно встретишься с тем, кто владеет глупой сталью лучше, чем ты…»

Один рассказ без остановки перешел в другой — о том, как господин Кониси принял христианство, затеял морскую торговлю и ему понадобились самураи, сведущие в обычаях «южных варваров». «Через полгода я уже говорил и читал по-португальски», — хвастал Мигель Коянаги.

Вильям слушал его трескотню вполуха. Во-первых, зорко глядел по сторонам, держа руку на рукояти пистолета. Во-вторых, вспоминал о том, что осталось позади.

Позади остался превосходно обустроенный дом, куда больше не вернуться. Идеальная японская жена, которой Вильям не сказал, что скорее всего уезжает навсегда. Очень хотелось обернуться — О-Юки как обычно проводила до ворот и смотрела вслед, но оборачиваться было нельзя. Муж-самурай так поступил бы лишь перед долгим расставанием или неминуемой гибелью. С детьми — они еще спали — тоже не попрощался. Незачем рвать себе сердце.