Копал расположен близ подошвы снежного хребта Алатау. Местность, на которой он лежит, отгорожена от Балхашской низменности второстепенным хребтом, так что с равнины, по которой протекают реки Лепса, Саркан и др., чтобы попасть в Копал, нужно подняться на его уровень по крутому ущелью. Впоследствии был найден более удобный путь через этот хребет, но мы еще поднимались по старой дороге, по ущелью Кисык-ауз (Кривой рот).

В Копале мы должны были простоять целый месяц в ожидании приезда генерал-губернатора Гасфорда, который хотел сделать нам перед выступлением смотр и лично благословить нас в дальнейший путь.

Месяц ожидания нам не показался скучным. Для северянина из-под Омска и Петропавловска в этом теплом Семиречье все было очень ново. Горы со снежными вершинами, горные пенящиеся воды, стремнины и ущелья «кремнистый путь» – все это говорило, что находишься где-то далеко от березовых колков и от русских деревень, в какой-то далекой, очаровательной стране, похожей на тот поэтический мир, о котором так много наговорили русскому читателю Пушкин и Лермонтов.

Около г. Копала в речку Копал впадает ручей Тамчи-булак (тамчи – капля, булак – ручей, ключ). Ручей этот берет начало по самой средине города, в нескольких десятках сажен от городской церкви. Начало его лежит в глубоком овраге с отвесными скалами. Отвесные стены оврага образуют цирк или колодец, из стен которого со всех сторон сочится и тысячами капель падает на дно оврага холодная прозрачная вода. Можно ли было ожидать подобной картины на прозаической почве Горькой линии?

Отряд наш в составе пехотной роты, двух казачьих сотен и конной батареи был поставлен под начальство полковника Перемышльского40. Приехал Гасфорд, сделал смотр и отпустил нас.

Перемышльский занимал должность пристава при Большой орде киргиз и жил постоянно в Копале. Эта должность была учреждена незадолго перед нашей экспедицией. <…> Перемышльский был по счету вторым приставом.

<…> О полковнике Перемышльском говорили, что он был побочный сын князя П. Д. Горчакова, бывшего до Гасфорда генерал-губернатором Западной Сибири, и что он сначала кончил курс в московском университете и потом поступил на военную службу, в университете он написал курсовое сочинение, в котором разошелся с реакционными взглядами своего профессора Каченовского41. Служа в Копале приставом при Большой орде, он выписывал [журнал] «Современник»12 и, я думаю, по собственному своему выбору, а не по чужой рекомендации. Это был очень симпатичный, гуманный начальник, но он держался от нас в стороне, как держатся капитаны военных кораблей от кают-компании. <…>

Экспедиция Перемышльского была уже второй попыткой занять Заилийский край. За год перед тем была отправлена туда экспедиция под начальством полковника Гудковского42. Гудковский с русским отрядом переправился через Илю и поднялся немного вверх по р. Каскелену, но был окружен толпой киргиз под предводительством [хана] Тоучубека. Киргизы начали неприязненные действия против русского отряда; силы киргизов превосходили русский отряд, и Гудковский должен был, отстреливаясь, отступить к берегам Или; благополучно переправившись через реку, он ушел в [город] Копал43.

Прощаясь с Перемышльским, Гасфорд передал ему написанный на бумаге приказ – осмотреть неизвестный край, выбрать место для постоянного пункта и возвратиться на север, но на словах сказал ему, чтобы он непременно остался на южной стороне Или на зимовку. Генерал дал понять Перемышльскому, что если он не исполнит последнего приказания, то потеряет расположение генерала. Я об этом слышал от тогдашнего русского консула Захарова44 в Кульдже. Я в то время отвозил консулу жалованье. Когда я рассказывал ему о нашей уже совершившейся тогда экспедиции, Захаров передал мне, что коварное поведение Гасфорда очень беспокоило Перемышльского и, уезжая из Копала, он написал кульджинскому консулу письмо, в котором просил, если в случае неудачи экспедиции его, Перемышльского, будут обвинять в самовольном зазимовании за Илей, принять меры к его оправданию.

До р. Или мы дошли без всяких приключений. Большей частью шли по пустынной стране. Только в долине р. Каратала мы нашли киргизские аулы. Несколько сот юрт было разбросано по дну долины. Было множество людей и скота.

Реку перешли вброд. Это было очень дружелюбно настроенное к нам население, принадлежавшее к составу Большой орды. Вожаком к нашему отряду Перемышльский пригласил киргиза Булека, который и вел дипломатические сношения с туземным населением. От Каратала до Или мы более не видели киргиз.

Для переправы через Илю отряд привел лодки. Был устроен паром. Началась переправа артиллерийских орудий, людей и багажа. Лошадей переправили вплавь. Для этого два, три казака, раздетые донага, сели верхом на лошадей и бросились в реку. Весь табун, подгоняемый сзади, пустился в воду вслед за пловцами. Интересно было смотреть на плывущий табун с противоположного берега. Лошади плыли тесной гурьбой, тела их были целиком погружены в воду, из которой виднелись только гривы. Все лошади не переставая фыркали. На противоположном берегу стояла толпа киргиз верхом на лошадях, перевезенных на пароме, киргизы кричали: «Кройт! Кройт!» Это междометие должно было ободрить плывущих животных. Все это оживляло берега пустынной реки. Когда табун приблизился к противоположному берегу Или, к фырканью и крикам «Кройт!» присоединились еще новые звуки от плещущей вокруг животных воды, которые раньше не были слышны. Когда переправа кончилась, северный берег затих. Река в этом месте совершенно безлесна, и берега ее неуютны. Только на северном берегу виднелось одинокое дерево, которое еще больше подчеркивало пустынность этой картины.

Перемышльский отделил отряд в 20 казаков и оставил его под начальством хорунжего Лаптева для охраны наших перевозочных средств. С остальными частями он двинулся дальше, к подошве Тянь-Шаня, который протянулся перед нашими глазами по всему южному горизонту. Мы увидели его за несколько дней до Или, не доходя до нее 200 верст.

От южного берега Или до подошвы Тянь-Шаня, который крутой стеной подымается над Илийской равниной, 60 верст ровной, как скатерть, дороги. Над срединой гребня хребта, во всю длину усаженного снежными горами, возвышается один пик выше других. С северного склона этого пика течет р. Талгар. Наш отряд подошел к подошве Тянь-Шаня западнее Талгара, к тому месту, где вытекает из хребта р. Алматы.

Еще западнее, на берегах р. Кискелена, уже начали собираться заилийские киргизы на народное вече, которое должно было решить, принять ли нас в дреколья или с распростертыми объятиями. Народное собрание разделилось на два лагеря. Одна партия с Тоучубеком во главе советовала прогнать нас за Илю, как в предыдущем году был прогнан Гудковский.

Другая партия склонялась к мирному разрешению вопроса. Во главе этой последней стоял влиятельный киргиз Диканбай, которого киргизы звали часто ласкательно-уменьшительным именем Дикеке. На другой или третий день после нашего прибытия судьба наша была решена. Партия Диканбая восторжествовала. Тоучубек со своими друзьями принужден был удалиться за хребет, отделяющий долину Или от долины Чу, а в наш лагерь вслед за тем стали приходить с киргизского веча верблюды, навьюченные «сабами» с кумысом. Наш лагерь оживился. К нам постоянно приезжали гости-киргизы; некоторые из них становились нашими «тамырами», т. е. друзьями. Кумыса было так много, что каждому казаку досталось по чашке.

Перемышльский не остался на зимовку на р. Алматы: он выбрал долину р. Исык, которая вытекает из хребта восточнее Талгара. Здесь мы стали готовиться к перезимовке. Прежде всего навозили бревен из гор и построили два домика. Один под лазарет, другой под квартиру начальника отряда. Для офицеров, солдат и казаков вырыты были землянки. До начала зимы было еще далеко, и мы имели достаточно времени насладиться теплом этого благословенного края и картинами его природы. Кругом нашего стана зрели верненские яблоки, а на горных скатах ущелья росли абрикосовые деревья.