Вернулся, плюхнулся на диван и сказал:

– Там это… задержали Речкина Тимофея Олеговича. Адвокат его приходил.

– Ну так его на месте убийства ещё задержали, – ответил я. – Вернее, он пытался смыться. В окно сиганул. Я ж рапорт писал подробный.

– Ну, так-то да, – кивнул Мордюков. – Дело на контроле у генерала, причина смерти неясна была, Елены этой батьковны, поэтому сделали всё быстро – эти анализы-шманализы…

Он полез в карман, достал какой-то исписанный стикер с загнувшимися краешками и протянул мне.

– Звонили мне уже из бюро СМЭ. Значит, причина смерти – отравление цианидами. В коньяке был яд. Время смерти на момент обнаружения трупа пять-десять часов. Он там терся, получается эти пять-десять часов? На месте убийства? А зачем? Не бьётся у нас ничего.

Он вздохнул, поднялся с дивана.

– Короче, отпускайте его под подписку о невыезде. Пусть следак оформит. Никуда он не денется. Речкин – человек уважаемый, бизнесмен. Нигде не замечен.

– Что это вы так адвоката испугались, Семён Алексеевич? – прищурилась Кобра.

– Чего это я испугался? – сразу вскинулся Мордюков. – Ничего я не испугался! Он просто, так-то, прав. Оснований у нас нет его держать. Он не отрицает, что сожительствовал с этой Еленой Сагадой. В тот день он не ночевал, был в командировке. Есть подтверждение, что действительно в другом городе, в гостинице. Адвокат уже всё это накопал. Чеки, отметки.

Он шумно выдохнул и добавил:

– Короче, за вас всю работу адвокат сделал. Вот вы сидите тут в кабинете безвылазно, целуетесь, чай и кофе попиваете, а я вот за вас всё должен разгребать.

Мордюков направился к выходу и на ходу проворчал:

– Работайте, давайте!

Дошёл до двери, хлопнул себя по лбу, развернулся и воскликнул:

– А, ещё вспомнил! Что там по массовому отравлению угарным газом?

– Работаем, Семён Алексеевич, – в голос ответили мы с Оксаной. – Работаем.

– Давайте-давайте, работайте, – пробубнил он. – Мне вечером генералу докладывать. Вот не сидится же ему дома, и по субботам тоже на работу прётся. Вот из-за него и я тут торчу, блин. А вдруг позвонит, а вдруг спросит…

Он махнул рукой, буркнул что-то себе под нос и, наконец, вышел.

Не успел он закрыть дверь, как та снова распахнулась, и на пороге появился новый гость – на сей раз Шульгин.

– Разрешите? – спросил он, но почему-то смотрел не на Оксану, хозяйку кабинета, а на меня.

– Заходи, – сказала Кобра.

Я молча кивнул, подтверждая.

Шульгин вошёл, плюхнулся на диван и выдохнул:

– Фух, блин… я тут пробил этого нашего главного поэта.

– Ну? – насторожилась Оксана.

– Он, оказывается, у нас в дурке лежал, в стационаре. Прикиньте, чё! Стихоплет, блин.

– Как – в дурке? – выдохнули мы почти одновременно.

– А вот так, – сказал Коля и вытащил из кармана своего модного вельветового пиджака свёрнутую распечатку. Протянул её нам.

Я развернул лист, пробежал глазами.

– Ага, лечился… – произнёс я. – Действительно.

– Угу, – кивнул Шульгин. – От параноидального расстройства личности. Там в выписке написано – мания преследования, вспышки агрессии, навязчивые идеи. А теперь, значит, поэт. Мертвого клуба. Ничего так шарики скачут, прямо бабл-ти. Хе.

– Ну что ж, – задумчиво сказала Оксана. – В принципе, интересная карьера.

– Ага, – хмыкнул Шульгин. – Был пациентом психушки – стал творцом. Ну а что, даже не феномен. Многие поэты ж поехавшие были. Байрон, Бодлер, Гюго… ой, нет, тот не сам, там дочка ку-ку, и этот… Верлен вообще в Рембо стрелял, такой пылкий был перец. А Сильвия Плат? Ей ещё и обязательно красиво помереть хотелось. Так что ничего нового. У поэтов, если кукуха не едет, значит, вдохновения нет.

Мы уставились на Шульгина, раскрыв рты, дивясь его литературным познаниям.

– Вы что так смотрите? – лыбился Коля. – Да в интернете вычитал, только что… Когда узнал про Сагаду, что он дурачок психический.

– А… – облегченно выдохнула Оксана. – А я уж думала, ты мертвой поэзией заразился… Фух… Думала, теряем Шульгина.

– Не дождутся, – подмигнул опер. – Мы этой бацилле не подвержены. Стойкие!

– Ладно, бог с ними, с байронами. А еще что про него нарыл? Поэзией сыт не будешь, – сказала Оксана. – Чем он зарабатывал, ты выяснил, Николай?

– Да нигде он официально не работал, – ответил Шульгин. – В книжках, сборниках его имя не светилось.

– Ну, членство в Союзе писателей, как в СССР бы сказали, конечно, спасает его от тунеядства, – задумчиво сказала Кобра, – но и денег это не приносит.

– Вот именно, – задумчиво проговорил я. – На вдохновении далеко не уедешь. Мне он сказал, что он, мол, «в поиске себя», что работа ради денег – это слишком приземлённо, и прочую хрень.

– Вот! – подняла палец Кобра. – Этот вопрос надо выяснить. На какие шиши он жил? И жил-то, судя по всему, неплохо. Я читала протокол осмотра места происшествия – на дачке у него обстановочка небедненькая.

– Ну, это не то, там всё старенькое, – сказал я. – Может, у него деньги и были на всё это тридцать лет назад.

– Однако, – продолжила Оксана, – квартира у него с супругой в центре. И сам он на оборванца совсем не похож. Это же надо на что-то жить.

Вопрос, конечно, был дельный. Как известно, не только квартирный вопрос портит людей, а ещё иногда и финансовый.

– Выясним, – кивнул я. – Ещё раз с ним поговорю. В свете последних событий надо будет к нему еще разок наведаться.

– А что другие потерпевшие говорят, из тех четверых, что выжили? – спросила Кобра.

– Они в тяжёлом состоянии, в реанимации, – ответил я. – Я с ними ещё не поговорил.

– Ну, как только можно будет, сразу их опроси, – сказала Оксана.

– Конечно, – кивнул я. – Сделаем. А пока, получается, выпускаем Речкина.

– Можно пока опросить Волкова, – сказал Коля.

– Что за Волков? – удивлённо переглянулись мы с Оксаной.

Шульгин выдержал паузу, явно наслаждаясь моментом, что мы, матерые опера, не знаем, а он знает.

– Я уже смотался в Союз писателей, – сказал он с довольной улыбкой. – Узнал всё про эту их «Мертвую поэзию». Дачный клуб. Секту, блин. Они, правда, называют это не сектой, а «обществом» или «сообществом». Ну, тут что в анфас, что в профиль – всё то же, сами понимаете. Так вот, кроме тех восьми, кто был при отравлении, там ещё числятся двое, ну, в клубе этом: дочь этого Сагады, Светлана – студентка филфака, и некий гражданин Волков Сергей Сергеевич. Их не было на том собрании, и они живы.

– Вот сволоченок, – выругался я.

– Кто? – удивился Шульгин.

– Да этот, поэт главный. Ничего же мне про них не сказал. А я ведь вопросы задавал: сколько человек в клубе, какой состав, есть ли ещё «послушники», так сказать. Что-то он мутит, скрывает.

– Ага, – кивнул Коля. – Действительно, как дочку не упомянул, похвастался бы… Надо будет его тряхнуть по полной, когда из больнички выпишут.

– А сейчас, – повернулся я к Шульгину, – давай-ка сгоняем к этому Сергею Сергеевичу Волкову. Поспрашиваем, не зря же он не пришёл на собрание. Может, это он всех и траванул?

– А что, версия мне нравится, – сказал Шульгин. – Поссорился со своими, возненавидел, не пришёл на собрание, а потом убил всех… ну, хотел убить, а четверо выжили. Поэты – они же такие, кровожадные. Своей смертью не мрут – на дуэлях обычно гибнут. Ну, раньше так было, я в интернете читал.

– Ну, это раньше, да, – улыбнулась Кобра. – А сейчас поэты, наверное, домашние, тихие. На антидепрессантах сидят. У психотерапевтов лечатся.

– Ого, откуда такие познания, Оксана Геннадьевна? – удивился Шульгин.

– Да есть у меня одноклассник, литератор, – ответила она. – Рассказывает, что они все с прибабахом, как ты говоришь. – Оксана покрутила у виска пальцем и тихонько присвистнула.

– Может, и не все, – сказал я. – Но этот Корней Поликарпович точно мутный.

– Погнали, Макс, – торопил Шульгин.

– Ладно, до вечера, – я чмокнул Оксану в щёку.

Шульгин искоса улыбнулся, и мы вышли с ним из кабинета.