Вот это, значит, у них лечебная программа такая.

– Тук-тук! – громко сказал я, прерывая поэтический утренник.

Хотел добавить «я ваш друг», но сдержался.

– Вы кто? – недовольно спросил поэт, глядя свысока.

Как он так умудрился сделать сидя? Умеет, блин… Он что, больничную палату с литературным клубом перепутал?

Поэт тут же добавил:

– Что вы хотели?

– Мы хотели, чтобы вы не болели, – ответил я, показывая удостоверение. – Старший оперуполномоченный Яровой Максим Сергеевич. А вы, я так понимаю… тот самый Сагада?

– Да, моя фамилия Сагада, – озадачился он.

– Замечательно, – сказал я. – Давайте обсудим ваши творческие планы с глазу на глаз. Прошу вас выйти со мной.

– Я в таком состоянии не могу ходить и вставать, – фыркнул поэт. – У меня кружится голова. Еще приступы тошноты… А не могли бы вы прийти позже?

– Конечно, – воскликнул я. – Не могли.

Тут я заметил медсестру. Она стояла рядом, здесь же в палате, и слушала стихи с тем же восторгом, что и пациенты.

– Ему что, действительно нельзя вставать и ходить? – спросил я.

– Ну, это надо лечащего врача спросить, – ответила женщина, одергивая медицинский жакет кричащего розового цвета. Или как там он называется? Фуксии? Я бы его лучше фумитоксом назвал, больше подходит по ядовитости.

– Ну так пойдёмте, спросим, – сказал я. – А вы, гражданин Сагада, сидите и никуда не уходите.

– Да куда ж я денусь, – буркнул поэт.

– Ну мало ли, может, у вас новая встреча с читателями вдруг организуется, – сказал я. – Я сейчас вернусь, только поговорю с вашим врачом.

Мы вышли с медсестрой из палаты.

– Вы знаете, – вздохнула она, – я никогда не любила стихи. Не понимала их. А он так читает – проникновенно, вдохновенно… И представляете, это всё его собственные стихи. А я вообще поэзию не любила. Из всех поэтов только Булгакова знала.

– Булгаков – поэт? – удивился я.

– Ещё какой! – уверенно сказала она.

Мы нашли лечащего врача. Худенький дяденька с профессорской бородкой, лысый, как коленка пионерки, с манерами пенсионера-наставника.

– Ну, я бы не рекомендовал ему выходить из палаты, – сказал он, сняв очки и глядя на меня почему-то просяще. – При отравлении угарным газом последствия бывают разные. Могут появиться головные боли, нарушение координации, даже потеря сознания – и все это может произойти внезапно. Иногда бывают поздние осложнения на сердце и нервную систему. Поэтому желательны полный покой и постельный режим. Я не хочу брать на себя ответственность, поймите, пожалуйста.

– Понятно, – кивнул я. – А остальные, кто с ним в палате? Им можно выходить?

– Кто там у нас… – врач почесал коленку-лысину.

– Востриков, Чернопёсов, Шатура, – стала перечислять медсестра, заглядывая в электронный журнал.

– Им можно, – махнул рукой доктор.

– Замечательно. Спасибо за содействие внутренним органам, – сказал я, пожал ему руку, пока тот не придумал для меня ещё какое-нибудь ограничение.

Я поспешил обратно, вошёл в палату и громко сказал:

– Уважаемые товарищи болезные, прошу секундочку внимания! Прошу прощения, но нам с гражданином Сагадой нужно обсудить важные детали. Погибли люди, возбуждено уголовное дело. Я бы попросил вас всех выйти – ненадолго, буквально максимум на час.

Народ загудел, как потревоженные пчёлы, но потянулся стройным роем к выходу.

Я плотно прикрыл дверь, взял казенный белый табурет и поставил его напротив кровати. Сел, глядя на поэта, который уже успел улечься и с деланным видом притворялся спящим.

– Ну что, гражданин Некрасов… простите, Сагада, – сказал я. – Давайте перейдём от стихов к прозе, так сказать.

– Что вы от меня хотите? – поэт резко сел на кровати, глядя с откровенной неприязнью. – Я уже всё рассказал. Всё, что знал.

– Повторение – мать учения, – улыбнулся я, доставая блокнот. – Вы так резко подскочили… Голова, смотрю, больше не кружится?

– Ещё как кружится, – недовольно проговорил пациент. – Давайте уже задавайте ваши вопросы, – фыркнул он, закинув ногу на ногу, всем своим видом демонстрируя пренебрежение.

– А давайте без «давайте», – сказал я. – Погибли люди. У вас, между прочим, на даче. Рассказывайте с самого начала: что, как, зачем. Может, все вместе принимали и успели наркотики спрятать? Чем вы там наширялись, что никто ничего не почувствовал?

– Что вы себе позволяете? Мы ничего не употребляли! – резко сказал Сагада. – Можете посмотреть мой анализ крови. Всем сделали – всё чисто.

– Посмотрим, – кивнул я. – Я просто не верю, что взрослые люди в пятницу вечером собрались… почитать стихи.

– Это не просто стихи, – холодно ответил поэт. – Это сама… жизнь. Вам не понять.

– Ладно, сама жизнь, – поморщился я. – Скажите мне лучше, почему «Мёртвая поэзия»? Почему ваш клуб так называется? Вы что там, суицидные настроения распространяете?

– Я ещё раз повторяю, молодой человек, – церемонно скривил губы Сагада, – у нас настоящие поэты. С большой буквы… Мы члены Союза писателей.

– Понятно, что члены, – хмыкнул я. – Так почему «мёртвая»-то?

– А вы догадайтесь, – вопросительно уставился он на меня.

– О как, – сказал я. – В шарады будем играть, да? Шарады Сагады? Нет уж, догадываться не буду. Рассказывайте, а то поедем разговаривать в другое место, не посмотрю на ваше головокружение.

– Мёртвая, потому что в современном мире поэзия умирает, – спокойно ответил он. – Как явление. Никто больше не читает стихи. Поэзия не издаётся, не продаётся, не востребована. Её место заняли хайп, блогеры, рэп и пустая говорильня. Сегодня люди перестали чувствовать слово, перестали искать смысл. Мы – последние, и мы пытаемся это удержать. Поэтому наш клуб и называется «Мёртвая поэзия». Это не культ смерти, как вы до такого додумались… Это крик о том, что жива она только в нас. Мы хотим вернуть поэзии внимание, возродить её суть, напомнить массам, что в рифме живет душа.

– Понятно, – сказал я. – Всё у вас не просто так, всё со смыслом, да?

Он промолчал, только отвернулся к окну.

– Так кто мог дощечку на дымоход положить? – спросил я. – Угрожал кто-то? Какие мысли есть?

– Понятия не имею, – сказал поэт, чуть подняв подбородок. – Мы обычные, интеллигентные люди. Просто чуточку более творчески утончённые и образованные. Возможно, кого-то и задевает наша эрудиция, наш кругозор… но я сомневаюсь, что…

– Стоп, стоп, стоп, – перебил я. – Корней Поликарпович, давайте со словоблудием закончим. Говорите прямо, кто мог это сделать? У вас есть враги? Кто мог желать смерти вам или вашим, так сказать, членам клуба?

– Да никто, – пожал он плечами.

– Хорошо, спрошу по-другому. С кем у вас конфликты?

– Ни с кем, – ответил он уверенно.

– Вот прямо уж так и ни с кем, – усмехнулся я. – А я вот сижу рядом, и у меня уже конфликт к вам зреет.

– Что вы хотите этим сказать? На что вы намекаете? – дернулся поэт.

– Хочу сказать, что не бывает у нас белых и пушистых, особенно поэтов. Они всё близко к сердцу принимают.

– Ну да, да, – кивнул он. – Есть такое. Душа поэта более ранимая.

– Так вот, ранимый ты мой, – сказал я. – С кем ругался?

– Ну… разве что только с бывшей женой, – растерянно пробормотал Корней Поликарпович. На лице его промелькнула тень тревоги – мимолётная, но выдавшая всё.

– Бывшей? В разводе? – уточнил я.

– Нет, мы в процессе. Но я так говорю – бывшая, потому что мы с ней уже… ну, не того, сами понимаете.

– Ага, – кивнул я. – Если поэтически выражаться – прошла любовь, завяли помидоры.

– Это звучит вульгарно, а не поэтически, – поправил меня поэт.