– Без разницы, – отмахнулся я. – Зато красиво. Так вот, давайте уточним, в чём ваш конфликт с бывшей?

– С моей стороны никакого конфликта нет, – произнёс он.

– А с её?

– Ну, знаете ли, у неё-то вообще есть любовник. И она не скрывает своих отношений с ним.

– Стоп-стоп. Вы сначала с ней разбежались, помидоры завяли, так сказать, а потом появился любовник? Или вначале появился этот любовничек-росток, а потом начали вянуть ваши помидорки?

– Ну, странная у вас аллегория, – хмыкнул поэт, – но скорее – второе.

– Ага, то есть жена вам изменила, и потому вы расходитесь?

– Как не прискорбно это признать – да.

– Почему прискорбно? Это жизнь. Бывает.

– На кого она меня променяла! – вспыхнул поэт. – Он даже не знает, кто такая Ахматова!

– Ну, признаться, я лично тоже с ней не знаком, – сказал я, – но это к делу не относится. Подробней, подробней, товарищ Сагада. Подробности мне выдавайте.

– А что тут говорить? – махнул рукой он. – Они живут в моей квартире. Хотят её забрать. Мы судимся сейчас, делим имущество. Я вынужден ютиться на даче, которую вы видели. А квартира – в центре города, сталинская застройка, высокие потолки, лоджия. Но я не отдам. Я не сдамся. Я буду судиться до последнего.

– Ага, квартирный вопрос, значит, у нас тут нарисовался, – протянул я. – А вот это уже интересней. Адрес вашей супруги скажите-ка? И как зовут её любовника?

Он не стал спорить и всё это назвал.

Дозвониться до супруги Сагады, Елены Александровны, я почему-то не смог – она упорно не брала трубку. Решил поехать сам, по тому самому адресу, который дал мне её бывший муженёк, рогатый поэт.

Дом находился в центре города. В этот дневной час двор пустовал. Я позвонил в домофон – тишина, никто не ответил.

– А вы к кому? – скрипнул голос за спиной.

Я обернулся – подошла любопытная бабулька.

– В тринадцатую квартиру, – сказал я.

– В тринадцатую? – переспросила она. – А зачем?

– Полиция, – ответил я.

– О, полиция! – обрадовалась старушка, закивала, пожёвывая губы, которые периодически полностью прятались в рот. – Давно пора! Я вот звонила вчера, весь вечер участковому звонила, вызывала. Так ведь никто и не приехал! Сказали: «Некогда, бабушка, вызовов много». А у нас тут скандалят люди.

– Кто скандалит? – спросил я.

– Ну как кто?.. – старушка сделала круглые глаза. – Вот, в 13-й квартире, – зашептала бабулька, наклоняясь ко мне. – Вот это Ленка, значит, и мужской голос какой-то. Ох, дрались! Тарелки бились, что-то бухало, падало… А потом как хрясь – и катится, катится… медленно так катится. Вы уж разберитесь, товарищ мильцанер. Может, там что-то такое происходит.

– Разберёмся, – сказал я. – Вы только дверь мне откройте.

– А, да конечно! Только я не с этого подъезда, я с соседнего. Но за стенкой всё слышала. Сейчас я Петровне наберу.

Она деловито нажала три кнопки на домофоне. Гудок, треск, потом из динамика послышался старческий голос:

– У аппарата!

– Петровна, это я! Я милицию привела!

– Зачем мне милиция?

– Тьфу ты, ну ты! Да не тебе милиция, в тринадцатую квартиру!

– Ну так и идите в тринадцатую.

– Так ты нам дверь открой, глухая тетеря!

– А… ну сейчас.

Раздался щелчок, писк и щёлканье домофона – дверь разблокировалась.

– Спасибо за бдительность и содействие, – сказал я.

– А я тут подожду вас, – кивнула бабушка и села на заснеженную лавочку. – Спрошу потом, что там произошло.

– Так холодно же. Хоть в подъезд бы зашли.

– Нет, в подъезд не пойду. Там Петровна – как языками зацепишься, так только к вечеру расцепишься. А дела так и стоят. Я тут подожду.

– Ну ладно, – кивнул я и пошёл.

Взобрался по лестнице, поднялся на нужный этаж. Тринадцатая квартира. Как ни странно, рядом с дверью звонка не было. Я постучал, и дверь вдруг приоткрылась. Странно.

Раз так, я сперва прислушался. В квартире слышалось лёгкое шебуршание, но никто не торопился выйти.

– День добрый! – громко сказал я в щель. – Полиция!

Никакой реакции.

– Эй, хозяйка! – повысил я голос.

Послышалось движение, будто кто-то скользнул по полу.

– Да что там происходит… – пробормотал я, распахнул дверь и шагнул внутрь.

В ту же секунду замер.

В дверном проёме через коридор виднелась нога. Голая лодыжка на полу, изящная женская икра, на ступне надет короткий носок.

Я выхватил пистолет и метнулся вперёд.

В зале, на полу, лежала женщина средних лет. Глаза широко распахнуты. Кожа уже покрывалась розоватым налётом трупных пятен – начальная стадия.

Если бы не этот розоватый оттенок кожи и не открытые глаза, я бы решил, что она просто спит прямо на полу, в халате. Нет, она была мертва. Но кто-то ведь шевелился.

Я прошёл в другую комнату – и тут с кухни громыхнуло.

Быстрее! Вперёд!

Я рванул туда, заскочил внутрь. Окно распахнуто настежь, штору колыхало холодным воздухом. Цветок, стоявший на подоконнике, сметён на пол, горшок разбит, земля рассыпана по линолеуму.

Я выглянул в окно – второй этаж. Внизу, под самым подоконником, на притоптанном снегу виднелись следы. И убегающая фигура быстро удалялась в сторону гаражей.

На этой стороне окна выходили не на оживлённую улицу, а в глухие дворы – дальше массив гаражей, пустырь, переулки.

– Стоять! – рявкнул я, вскинул пистолет… и тут же опустил. Чёрт, если даже попаду – кто он такой? Какое имеет отношение к трупу?

Я сунул оружие в кобуру. Первая мысль – бежать через подъезд, выскочить наружу. Но это потеря времени. Он уйдёт.

Полсекунды на размышление, и решение принято.

Прыгаю в окно.

Этаж хоть и второй, но сталинские потолки – высокие. До земли прилично. Но я всё равно прыгнул.

Приземлился на обе ноги, сделал перекат по снегу, гася инерцию. Вскочил, отряхнулся на ходу и рванул следом.

Фигура мелькнула за гаражами.

Я чуть запоздал – потерял драгоценные секунды. Отстал шагов на пятьдесят. Да ещё и снег пока скользкий, я пару раз пробуксовал, матюкнулся.

«Эх, – пронеслось в голове, – строгие ботинки – совсем не для бега… Были бы кроссовки – другое дело».

Но бежать пришлось в том, что было. Я ускорился, пересёк двор, проскочил проулок, ворвался в гаражный массив. Один ряд, второй. Где же он?..

Огляделся. Тишина. Пусто.

– Чёрт… – выдохнул я. – Убежал.

Но нет, не мог он так быстро исчезнуть.

Я опустил взгляд в землю, и заметил следы, свежие, чёткие, уходят в сторону. Пустился по ним. Тропка вела между рядами, потом нырнула в узкую щель между гаражами – туда, где один к другому не примыкал плотно, оставляя пространство, забитое битым стеклом, бутылками, мусором и обрезанными ветками от гаражной поросли.

Я вытащил пистолет, снял с предохранителя. Дёрнул затвор, тот лязгнул, загоняя патрон в ствол.

– А ну, выходи! – крикнул я в черноту щели. – Или стреляю!

– Не стреляйте! – раздался голос. – Пожалуйста, не стреляйте! Я сдаюсь!

– Вышел сюда! – рявкнул я. – С поднятыми руками! Дёрнешься – стреляю!

Я ходил по кабинету, мерил шагами от окна до двери. Шульгин сидел на диванчике, молчал. Перед моим столом, на стуле, сгорбившись, с закованными в наручники руками, сидел задержанный.

– Итак, Речкин Тимофей Олегович, – проговорил я. – Зачем побежал?

– Ну вот, – вздохнул Речкин, – вы уже думаете, что это я её убил, да? Я Лену убил? Нет… я, между прочим, любил её.

– Так любил, что, когда я сказал, что из полиции, ты сиганул в окно. Разбил цветок, прыгнул со второго этажа.

– Я боялся! – выкрикнул он. – Испугался! Это страшный человек!

– Кто страшный человек? – уточнил я. – Я?

– Нет, её бывший муж! Ну, как бывший – они ещё не в разводе. Он мог это подстроить специально. Он тогда, когда мы с Леной открылись ему, сказал, что жизни нам не даст, что мы сгинем. Что он всё для этого сделает.