Я заглянул в открытое окно. Разумеется, никто не заставлял княжну месить тесто по локоть в муке или щипать гусей. Холопки летали вокруг, как пчёлы, делая всю грязную работу. Но Алёна честно встала у огромной печи, взяла миску с готовым тестом и, стараясь не запачкать праздничный наряд, ловко вылила несколько порций на раскалённую сковороду.

Когда оладьи зашипели и подрумянились, она с гордостью перевернула их.

— Ай да хозяюшка! Ай да мастерица! — тут же заголосили бабы, словно она только что в одиночку накормила полк.

Алёна ловила эти похвалы с легкой усмешкой, ловя мой взгляд в окне. Мы прекрасно понимали, что это простая игра и отдавали дань традициям.

Вскоре мне сообщили, что бычок окончательно прожарился. Слуги начали срезать истекающие соком куски мяса, раскладывая их по огромным блюдам. столы, накрытые во дворе под навесами (погода всё ещё миловала нас), снова ломились от яств.

— Прошу к столу, гости дорогие! — провозгласил я, беря Алёну под руку, когда она вышла из кухни, держа в руках блюдо с теми самыми «собственноручно» испеченными оладьями.

Застолье начиналось по второму кругу. И судя по настрою гостей, этот день обещал быть ничуть не тише предыдущего.

Но через несколько часов мы пошли в баню. Это был еще один незыблемый обряд, без которого свадьба считалась бы неполной. Омовение. Смывание остатков прошлой, холостой жизни и подготовка к новой, семейной. Правда, вопреки расхожим байкам и моей, чего уж греха таить, тайной надежде, мылись мы с Аленой не вместе. Традиции здесь блюли строго: мужчины отдельно, женщины отдельно.

Первым заходом пошли мы. Я, тесть Андрей Фёдорович, Андрей Шуйский, мой отец Григорий, да Ярослав с Глебом. И скажу честно, парная в этот раз особым успехом не пользовалась.

— Уф, тяжело, — крякнул князь Бледный, едва плеснув на каменку.

Пар ударил в потолок, и обычно оживленные разговоры как-то сразу завяли. Сказывалось выпитое за столом. Хмель, тяжелая еда, шум — все это давило. Мы посидели немного, прогрели кости, смыли с себя пот и жир праздничного дня, да и вышли в предбанник. Никто не хотел геройствовать, соревнуясь, кто дольше высидит.

А вот женщины…

Когда мы, завернувшись в простыни и уже облачившись в свежие рубахи, уступили место женской половине, они там засели основательно.

Я сидел на крыльце, наслаждаясь прохладой вечера, пока гости приходили в себя после обильного застолья. Из бани доносился смех, плеск воды и негромкий гомон голосов.

Они просидели там до самого заката. Вышли распаренные, румяные, довольные. И вот тут от меня не укрылся один взгляд.

Княгиня Ольга, мама Алены, выходя из предбанника и поправляя платок, посмотрела на меня. И взгляд этот был… особенным. Теплым, немного лукавым и очень довольным. Она мне даже кивнула едва заметно, словно одобряя.

Вывод напрашивался сам собой. Там, в женском кругу, под вениками и паром, Алену подвергли форменному допросу. О первой ночи, о муже, о том, как все прошло. И судя по сияющему лицу тёщи, моя молодая жена выставила меня в самом наилучшем свете.

Я усмехнулся. Ведь иного исхода я и не допускал, но получить подтверждение было приятно.

Второй день тоже подошел к концу. Столы поредели, гости начали клевать носами, музыканты играли уже тише и медленнее. И нас, молодых, отпустили первыми.

Когда за нами закрылась дверь спальни, и тяжелый засов отрезал нас от внешнего мира, я выдохнул. Все-таки быть «виновником торжества» по-своему утомляет.

Алена стояла посреди комнаты, всё еще румяная после бани, пахнущая березовым листом и травами. Она посмотрела на меня, и в этом взгляде больше не было вчерашнего страха.

И она сама потянулась ко мне.

Наступил третий день.

Традиции требовали продолжения, и хотя мне, честно говоря, было весело наблюдать за ряжеными, за шутливыми испытаниями для «молодых», где нужно было то дрова колоть, то воду носить, показывая удаль, я уже начал уставать. Постоянный шум, поздравления, необходимость улыбаться и держать лицо… всё это выматывало.

Поэтому, когда на четвертый день основная масса гостей начала собираться в дорогу, я едва сдержал вздох облегчения.

— Ну, Дмитрий Григорьевич, спасибо за хлеб-соль! — кланялись бояре помельче.

— Век помнить будем твою щедрость! — вторили купцы, усаживаясь в возки.

Двор пустел. Обозы вытягивались в длинную вереницу, уходящую за ворота крепости. Постепенно становилось тише и мне даже дышать легче стало.

Однако разъехались не все.

Княжеская чета Бледных, Андрей Васильевич Шуйский со своей свитой и Ряполовские остались. Но их присутствие меня не тяготило. Наоборот. Этим людям я по-своему был рад.

Гости отдыхали, я занимался хозяйством, изредка отвлекаясь на супружеские обязанности (которые, к слову, выполнял с превеликим удовольствием). За следующие семь дней мы с Аленой стали по-настоящему близки. Исчезла та неловкость, что была вначале. Конечно, мы ещё привыкали друг к другу, но, как мне казалось, двигались в верном направлении.

Я видел, как наблюдали за нами её родители. Князь Андрей и княгиня Ольга переглядывались, улыбались, косясь в сторону Ярослава. И мой друг отчётливо чувствовал, что бегать холостым ему недолго осталось.

Но всё хорошее когда-нибудь заканчивается.

На седьмой день начались сборы. Шуйскому нужно было возвращаться в Москву, а Бледным пора было в Нижний.

За день до отъезда ко мне подошел холоп Шуйского.

— Андрей Федорович просит тебя подойти в горницу, Дмитрий Григорьевич.

— Иду, — кивнул я.

Я примерно понимал о чём пойдёт речь. И ожидал, что разговор будет серьезный, но немало удивился, увидев в комнате еще и своего тестя, князя Бледного.

— Присаживайся, Дмитрий, — кивнул Шуйский на лавку. Я сел, переводя взгляд с одного Андрея на другого. По лицу своего тестя я сразу понял: он в курсе. Шуйский уже успел посвятить его в наш «железный» разговор у домны.

— Мы тут с князем Андреем обсудили… предстоящее, — начал Шуйский, барабаня пальцами по столу. — И пришли к выводу, что дело нам нужно делать сообща.

— Ты про пушки? — спросил я.

— Да, — подтвердил Шуйский. — Поэтому мой план такой. Я буду пробивать дозволение у Великого князя на проведение опытов по литью орудий… здесь, в Курмыше. — Он сделал паузу. — Не знаю почему, но глядя на тебя, я уверен, что у тебя всё получится. Но ты тоже не торопись докладывать об успехе. Хорошенько постреляй из орудий. Подготовь людей, и только когда будешь уверен, что всё пройдёт успешно, шли гонцов к нам. В этот момент он посмотрел на Бледного. — Ты, наверное, задаёшься вопросом, почему я тестя твоего позвал?

— Мысли есть, но хотелось бы услышать ответ от вас, — посмотрел я на Шуйского и Бледного.

— Я в этом деле свой интерес имею, Дмитрий, — сказал тесть, глядя мне в глаза. — Не только потому, что ты теперь муж моей дочери. Дело прибыльное, если выгорит. Но и опасное. Я прикрою тебя от местных. Если кто сунется к тебе, будет иметь дело со мной.

Дальше продолжил Шуйский.

— Пойми, Москва далеко, а Нижний Новгород рядом… Случись что, я могу просто не успеть.

Я немного подумал, взвешивая все «за» и «против».

— Я не против, — сказал я. — В одиночку такие дела не делаются. Да и поддержка мне нужна.

Шуйский довольно хлопнул ладонью по столу.

— Вот и славно! Я знал, что ты парень разумный.

Мы придвинулись ближе к столу.

— Что ж, обсудим доли, — деловито предложил Шуйский. — Но сразу оговорюсь: делим прибыль лишь в том случае, если Великий князь даст добро на «княжескую мастерскую» под твоим началом. Иначе…

— Иначе печи останутся печами для горшков, — закончил я за него.

— Верно. Итак…

Мы просидели за обсуждением добрую пару часов. Спорили, торговались, чертили угольком на столешнице цифры. Шуйский напирал на свои связи и затраты на «занос» нужным людям в Приказах. Бледный напоминал о расходах на охрану и провожатое устроение*. Я же отстаивал свой интерес, как главного инженера, производителя и владельца земли.