Я не торопился, прекрасно понимая, что спешка сейчас всё испортит. Я разогревал её, заставляя кровь приливать к коже, заставляя её дыхание сбиваться, а тело выгибаться навстречу. Мои руки и губы изучали её. В какой-то момент она присоединилась ко мне и уже её руки блуждали по моей спине, гладили волосы, но каждый раз, когда её ладонь скользила ниже, к поясу трико, она, как мне казалось, испуганно отдёргивала руку.

Когда я почувствовал, что она готова, что страх отступил, я решил наконец-то перейти к делу. Я навис над ней, заглянул в потемневшие глаза и, вцепившись в её губы жадным поцелуем, сделал Алёну своей.

* * *

Я проснулся от того, что полоса солнечного света, пробившаяся сквозь слюдяное оконце, упорно щекотала мне веко. Потянулся, чувствуя приятную ломоту в теле, которая бывает только после хорошо проделанной работы. Или… после брачной ночи, если уж называть вещи своими именами.

Рядом, мирно сопела Алёна. Она спала, заняв большую половину кровати отбросив тяжелое одеяло. Ее волосы разметались по подушке, и присмотревшись я заметил на шее след от моего вчерашнего… усердия.

Я улыбнулся, осторожно встал, стараясь не скрипнуть половицами. Одеваться не стал, только накинул на плечи легкий льняной халат и взяв с полки шкафа штаны, вышел в горницу.

Дом, как мне казалось, должен был спать тяжелым, похмельным сном.

Но стоило мне лишь приоткрыть дверь спальни, как из коридора на меня тут же налетели няньки.

— Доброго утречка, Дмитрий Григорьевич! — зашептала одна, дородная баба в красном платке. — Как почивать изволили? Как молодая?

Они заглядывали мне за плечо, пытаясь рассмотреть подробности прошедшей ночи. Я лишь усмехнулся, прикрывая дверь плотнее.

— Спит молодая, — стараясь говорить тихо ответил я. — И вы её не будите пока. Пусть сил набирается. А как проснется — тогда и идите.

Няньки довольно переглянулись, хихикнули в кулак и зашаркали прочь, видимо, докладывать княгине Ольге, что «всё свершилось».

Самому мне спать уже не хотелось. Тело, привыкшее к нагрузкам, требовало движения. И, выйдя на крыльцо, на улице никого ещё не было. И я ни кого не стесняясь надел быстро штаны и побежал.

Просто бег трусцой вокруг крепостной стены, чтобы разогнать кровь и проветрить голову от вчерашнего хмеля. Курмыш тоже уже просыпался. Вчера празднование проходило не только в моём доме. И я не поскупился на пир для простых крестьян. Тем не менее, где-то уже стучали топоры, мычали коровы, которых выгоняли на водопой.

Ноги сами принесли меня к дому отца. И у колодца я застал Глафиру.

— Здравствуй, Глафира, — окликнул я её, останавливаясь и переводя дух.

— Здравствуй, Дима, — она подошла ко мне. — Теперь могу тебя поздравить с законным браком!

— Спасибо, — кивнул я. — Как там батя? Давно вернулся?

Глафира вздохнула, опуская ведро на сруб.

— Да вернулся… Уже ближе к утру пришёл.

— Пьяный? — прямо спросил я.

— Ты же сам знаешь, Дмитрий, — она вытерла руки о передник. — Он что пьёт, что не пьёт. По нему никогда не сказать, что принял лишнего. Молчит, хмурится, только глаза тяжелые становятся. Лёг сразу, даже сапоги не стянул. Спит сейчас, как убитый.

— Ясно, — протянул я и тут же дополнил. — Ты не трогай его пока, пусть выспится. Но как откроет глаза, передай, что гости никуда не делись. Сегодня второй день, и он должен быть.

— Передам, — по-доброму улыбнулась Глафира. — Рассолу ему наварю, огуречного. Быстро на ноги встанет.

Я попрощался и побежал обратно к терему.

Когда я вернулся в спальню, Алёны там уже не было. Кровать была аккуратно заправлена, окна распахнуты настежь, пропуская утреннюю свежесть.

— «Шустрые, — подумал я про нянек. Всё-таки утащили невесту… тьфу ты… жену, марафет наводить».

Недолго думая, я подхватил полотенце, и вышел во двор, где ополоснулся колодезной водой, после чего вернулся в дом переодеваться.

Потом я прошел через горницу, где всё ещё витал запах вчерашнего пира, и оттуда вышел на кухню. Там, в дальнем углу, в прохладном погребце, у меня была припрятана особая ценность.

Бутылка вина. Купцы, продавшие мне её за бешеные деньги, божились, что это самое настоящее бургундское. Бутыль была пузатая, из темного стекла и запечатанная сургучом.

Я достал её, сдул пыль. Потом взял небольшую корзину, заранее сплетённую местным умельцем. На дно положил чистое полотенце, веточку калины с яркими, словно капли крови, ягодами, и пару тугих хлебных колосьев. Символ плодородия и достатка. Сверху аккуратно уложил бутылку.

Поймав в коридоре одну из служанок княжеской четы Бледных, я вручил ей корзину.

— Передай князю Андрею и княгине Ольге, — велел я. — Лично в руки. И скажи от зятя, с благодарностью за дочь.

Девка заглянула внутрь, увидела калину — знак девственности невесты, сохранённой до брачной ночи, и хлеб — знак принятой хозяйки. Служанка уважительно поклонилась, чуть не коснувшись лбом пола. Она прекрасно понимала, что значит сей подарок. Это было подтверждение чести их дочери и моего уважения к роду.

— Исполню, батюшка Дмитрий Григорьевич, сию же минуту! — пролепетала она и умчалась.

Батюшкой меня ещё не разу не называли, и я немного обалдел от такого обращения. Было немного забавно такое слышать от женщины ненамного старше меня самого.

Ближе к обеду терем начал оживать. Двор наполнился звуками: снова зазвенели ножи на кухне, слуги потащили из погребов новые бочонки с медами и винами. Народ, который, казалось, только разошелся под утро, начал потихоньку стекаться обратно. Кто-то еще держался за голову, мучаясь похмельем, а кто-то уже был готов продолжать веселье с новыми силами.

Во дворе уже развели огромный костёр. На вертеле шипел и истекал жиром свежезаколотый бычок, распространяя умопомрачительный аромат жареного мяса.

Я стоял на крыльце, наблюдая за этой суетой, когда дверь отворилась, и вышли Андрей Фёдорович Бледный и Андрей Васильевич Шуйский. Оба выглядели на удивление бодрыми, словно и не пили.

— О, зятёк! — громогласно приветствовал меня Бледный. Лицо его сияло довольством, видимо, корзинку с «бургундским» и калиной он уже получил. — А мы тебя потеряли!

Шуйский сделал жест рукой и к нам тут же подскочил слуга, протягивая нам запотевшие глиняные кружки, полные холодного пива.

— Ну, за тебя, Дмитрий! — провозгласил Бледный, поднимая кружку. — За то, что не посрамил и честь нашу уважил!

Мы чокнулись.

— За нас всех, — поддержал я. — И за то, чтобы роднились мы не только на бумаге, но и по духу.

— Золотые слова! — понравился Шуйскому тост.

Тут дверь снова скрипнула, и на крыльцо вышла Алёна.

Я замер, разглядывая её. Она изменилась. Больше не было распущенных девичьих волос или одной косы, спадающей на спину. Теперь её голову украшал сложный убор: две тугие косы были заплетены и уложены короной вокруг головы, полностью скрытые под богатым повойником и красивым платком.

Заметив нас, она слегка улыбнулась уголками губ, но тут же приняла подобающий смиренный вид. Она спустилась по ступеням и, пройдя мимо меня, направилась прямо к Григорию, который только-только вошёл на двор

Алёна подошла к нему и, к моему удивлению, поклонилась низко, в пояс.

— Здравствуй, батюшка, — произнесла она звонко, чтобы все слышали. — Прими дочь в семью.

Служанка поднесла поднос. Алёна взяла с него резной ковш с медовухой и подала Григорию. Он принял ковш, глянул на меня, потом на Алёну.

— Принимаю, дочка, — глухо сказал он и отпил. — Будь счастлива в нашем доме.

В нашей семье больше не было взрослых мужчин: ни дедов, ни дядек. Вернее, где-то были дальние родственники, но связь с ними была потеряна. В общем, Григорий был за всех. И Алена, проявив уважение к моему отцу, сразу поставила себя правильно в глазах всей дворни и гостей.

Потом началось то, что я бы называл «женским театром». Бабы, хихикая и перемигиваясь, утащили Алёну на кухню. По традиции молодая жена должна была показать свои хозяйственные навыки.