— Ну, — спросил я, откусывая горячую лосятину. — И что ты решишь? — Лёва перестал шкрябать ножом по бруску, поднял на меня глаза. — Пойдёшь служить к Великому князю?

— Нет, — не задумываясь ни на секунду ответил он.

Я даже жевать перестал.

— Почему? — изобразил я удивление. — Лёва, это же Москва. Это Кремль. Жалование, почёт. Ты же слышал, он десятником тебя зовёт, не простым рядовым.

Лёва вздохнул, и посмотрел в сторону княжеского шатра, вокруг которого толпились бояре.

— Потому что он мне не нравится, — просто сказал он.

— Не нравится? — переспросил я. — Это правитель этих земель, Лёва. Он не девка красная, чтобы нравиться.

Мне почему-то захотелось услышать всё до конца.

— Не знаю, как объяснить, Дим, — подбирая слова поморщился Лёва. — Но всё моё нутро говорит мне, что под его крылом я долго не проживу. Холодный он. Глаза у него… как у щуки в омуте. Смотрит на тебя, а сам прикидывает, как тебя сподручнее использовать, а потом выбросить.

— А со мной? — толкнув его плечом спросил я. — Со мной такого чувства нет?

Лёва повернулся ко мне, и на его лице была добрая улыбка.

— Нет, — твёрдо ответил он. — С тобой такого чувства нет.

Солнце лениво закатывалось за верхушки елей, а на поляне началась суета сборов. Слуги споро сворачивали шатры, гасили костры, укладывали в повозки остатки пиршества.

Великий князь Иван Васильевич засобирался в путь раньше остальных.

Почти всё время после разговора с Лёвой я наблюдал за ним издали. Государь же был изрядно навеселе — хмельной мёд и заморские вина лились на пиру рекой. Его движения стали размашистыми, а голос громким. Но стоило ему подойти к своему белоснежному жеребцу, как произошла перемена. Будто всё это время он просто изображал опьянение…

Он ухватился за луку седла и взлетел на спину коня. Никакого покачивания, никакой неуверенности. В седле он сидел, как влитой…

— С Богом! — гаркнул он, и кавалькада с возками, в которых сидела его семья, тронулась в сторону Москвы.

Вернулись мы на подворье Шуйских уже в полной темноте.

Едва спешившись и бросив поводья подскочившему конюху, я, не заходя к себе, направился прямиком в покои Василия Фёдоровича.

В спальне боярина было тихо. Я подошёл к постели, на которой спокойно вздымалась грудь Василия Федоровича. Я осторожно коснулся его лба, проверил пульс, но всё было нормально.

— Слава Богу, — едва слышно выдохнул я.

Выйдя в коридор, я нос к носу столкнулся с Андреем Фёдоровичем. Он уже успел скинуть дорожный кафтан и теперь стоял, потирая уставшую поясницу.

— Ну что? — спросил он, кивнув на дверь брата. — Как он?

— Спит. Жара нет, рана спокойная.

Шуйский перекрестился на тёмный образ в углу коридора.

— Ну, слава тебе Господи. И тебе, Дмитрий, спасибо.

Он помолчал, внимательно глядя на меня, а потом вдруг спросил, понизив голос:

— А друг твой, Лев… Знаешь ли ты, что он надумал?

Я кивнул.

— Знаю. Отказался он.

Андрей Фёдорович, как мне показалось, не удивился и через некоторое время добавил.

— Может, так оно и лучше будет.

— Почему? — спросил я. — Разве плохо служить в личной дружине Великого князя?

— Возможности… — усмехнулся Шуйский, но улыбка вышла невесёлой. — Ты, Дмитрий, парень умный, но в московских делах не сведущ. — Он подошёл ближе и положил мне руку на плечо. — Потому что выскочек никто не любит, Дима. А твой Лёва — без роду, без племени. Кто его отец? Лучник. Кто дед? Крестьянин. А в дружине у Ивана Васильевича сплошь боярские дети да отпрыски княжеских родов. — Андрей Фёдорович посмотрел куда-то сквозь меня, в темноту коридора. — Человек он хороший, твой Лёва. Прямой и честный. А таких там… — он сделал характерный жест, будто переламывает прутик. — Съедят его. Подставят, оговорят, в спину ударят на первой же стычке. Так что правильный выбор сделал Лёва. Целее он будет в Курмыше, при тебе.

Я слушал его и понимал: прав боярин. Чертовски прав. Лёва с его простой, деревенской честностью в этом змеином клубке долго бы не протянул.

— Понял я тебя, Андрей Фёдорович, — кивнул я. — Спасибо за науку.

— Иди спать, — хлопнул он меня по плечу. — Завтра день тяжёлый будет.

Утром я вышел на задний двор, где меня ждал Лёва. Приседания, отжимания, работа с шестом. Пот быстро покатился с нас, вместе с тем смывая остатки сна.

Закончив и облившись ледяной водой из бочки, я почувствовал себя как заново родившимся.

— Надо к Василию Фёдоровичу зайти, — сказал я, вытираясь грубым полотенцем. — Да и пора и честь знать. Домой нам надо, Лёва. Засиделись мы тут.

— Это верно, — кивнул друг. — Я тоже хотел узнать, когда домой отправимся. Рад, что мыслим мы одинаково.

— По Авдотье своей соскучился? — спросил я.

— Да, — усмехнувшись ответил он. — Да и лето заканчивается, надо родителям помогать готовиться к зиме.

На этом мы и порешили и, быстро переодевшись, я отправился в покои к больному.

Василий Фёдорович уже не спал. Он полусидел на подушках, и служанка кормила его с ложечки какой-то кашей, но, увидев меня, боярин жестом отослал её прочь.

— Здравствуй, — произнёс он довольно бодрым голосом.

— Здравствуй, Василий Фёдорович, — я подошёл, привычно проверяя повязку. — Как самочувствие?

— Жить буду, — буркнул он. — Твоими стараниями и Божьей помощью.

Я провёл осмотр. Всё шло просто отлично. Рана затягивалась, воспаления не было. Моя работа здесь была закончена, а дальше дело времени и ухода.

Я выпрямился и посмотрел на боярина.

— Василий Фёдорович, — начал я, — жизни твоей больше ничего не угрожает. Самое страшное позади. Я всё рассказал Анне Тимофеевне, как кормить, как перевязывать, какие отвары давать. Мои руки здесь больше не нужны.

Шуйский внимательно слушал.

— Домой просишься? — догадался он.

— Прошусь, — честно ответил я. — В Курмыше хозяйство, люди, стройка.

Василий Фёдорович помолчал, а потом медленно кивнул.

— Добро. Держать не буду. Ты своё дело сделал, и сделал на совесть, — погладил он себя по животу. Но по взгляду я понял, что разговор ещё не окончен. — Но прежде, чем ты уедешь, Дмитрий, — голос его стал твёрже, — давай-ка поговорим о твоей свадьбе. С княжной Алёной Бледной.

Я напрягся и про себя усмехнулся.

— «Паук снова в деле!»

— Я слушаю, боярин, — тем временем вслух сказал я.

— Хочу понять, что ты понимаешь, во что ввязываешься. — произнес он, сверля меня тяжёлым взглядом. — Это не просто девку красивую в жёны взять. Это не просто породниться с княжеским родом. — Он подался вперёд. — Бледные — род древний. Родня они мне. И беря Алёну, ты входишь в мой круг. В мою семью. В мои дела. — Я молчал, выдерживая его взгляд. — Назад дороги не будет, Дмитрий. Став мужем Алёны, ты становишься частью клана Шуйских. Мои враги станут твоими врагами. Мои друзья, твоими друзьями. Ты не сможешь отсидеться в своём Курмыше, если здесь, в Москве, начнётся буря. Ты понимаешь это? Осознаёшь ли ты цену, которую платишь за этот взлёт?

Он проверял меня на прочность.

— Понимаю, Василий Фёдорович, — ответил я. — Я не мальчик и в сказки не верю. Я знаю, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке. И я готов платить цену.

Шуйский смотрел на меня долгую минуту, словно пытаясь прочитать мысли. Потом напряжение на его лице разгладилось, и он снова откинулся на подушки. Улыбка вернулась на его губы.

— Вот и славно, — произнёс он мягко… почти по-отечески. — Я рад, что в тебе не ошибся, Дмитрий. Ты далеко пойдёшь, если голову на плечах удержишь.

Он протянул мне руку — слабую, но пожатие было крепким.

— Поезжай с Богом. Готовься к свадьбе.

Я пожал его ладонь, собираясь уходить, но он удержал мою руку на мгновение дольше, чем требовалось. Взгляд его на миг стал ледяным, пронизывающим до костей.

— Не подведи меня, Дмитрий Григорьевич, — произнёс он. — Шуйские помнят добро. Но и зла не забывают. Никогда.