Да, понты. Но в это время ценилась именно сила!

Тем временем навстречу выскочил дружинник с факелом.

— Слава Богу, как же вы так быстро! — выдохнул он, оглядывая наших взмыленных коней, с которых клочьями летела пена. Он тут же развернулся к двум молодым караульным, застывшим в нерешительности. — Срочно бегите к боярыне Анне и сообщите, что лекарь прибыл! Живо!

Парни сорвались с места, а старший гаркнул на замешкавшегося конюха:

— А ТЫ ЧТО СТОИШЬ⁈ Коня у господина прими! И позаботься о них, как о родных!

Я перекинул ногу через круп лошади и сполз на землю. Колени подогнулись, и мне пришлось ухватиться за гриву, чтобы не упасть. Лёва спрыгнул рядом, выглядел он не лучше — серый от пыли, с красными от недосыпа глазами. Но, как и я, старался держаться ровно.

Перед тем как дать увести лошадей я погладил Бурана и отвязал с его седла медицинский саквояж. И не успел я сделать и пары шагов к крыльцу, как дверь терема распахнулась. На порог выбежала, именно выбежала, забыв о боярском достоинстве и чинном шаге, Анна Тимофеевна.

Она ловко, по-девичьи спрыгнула с последних ступенек и, подлетев ко мне, крепко обняла.

— Я молилась Богу, чтобы он принёс тебя к нам на крыльях, и, видимо, он услышал меня, — прошептала она мне в плечо. Голос её дрожал, в нём слышались слёзы, которые она из последних сил сдерживала.

Я слегка отстранился, заглядывая ей в лицо. Осунувшаяся, с тёмными кругами под глазами, словно она постарела лет на десять с последней нашей встречи.

— Как Василий Фёдорович? — тут же спросил я.

Анна судорожно вздохнула.

— Плохо, Дима. Очень плохо. Со вчерашнего дня не приходит в себя. Жар такой, что к телу не прикоснуться. Его лечили лучшие лекари, какие остались в Москве, но… — она махнула рукой с выражением полного отчаяния. — После того, как Франческо казнили, многие иноземные лекари уехали из Москвы, испугались опалы. А наши… только молитвы читают да припарки ставят.

— А отец мой где? — спросил я, скользнув взглядом по фигурам, выходящим на крыльцо следом за хозяйкой.

И тут же увидел его. Григорий стоял чуть в стороне, опираясь плечом на резной столб. Даже в неверном свете факелов было сложно не заметить, что шрамов на его суровом лице поприбавилось… свежий рубец пересекал щеку. А левая рука покоилась в перевязи из широкой косынки.

— Смотрю, ты и здесь следуешь пути воина, — усмехнулся я, подходя к нему.

Сил на долгие приветствия не было, поэтому я просто аккуратно, стараясь не задеть его раненую руку, обнял его.

Григорий хмыкнул моей незамысловатой шутке, но в глазах его я увидел тревогу.

— Василию Фёдоровичу помоги, — коротко сказал он, кивнув в сторону терема. — На нас потом наглядишься.

— Ну, так я ради него и приехал, — серьёзно ответил я, поправляя ремень сумки на плече.

Мы вошли в терем. Здесь царила та гнетущая тишина, которая бывает в доме, где ждут смерти. Слуги передвигались бесшумно, как тени, стараясь не скрипнуть половицей.

Я поднялся на второй этаж. Анна шла впереди, указывая путь, хотя я и так помнил, где находится хозяйская спальня.

Стоило двери приоткрыться, как в нос ударил тяжёлый, сладковато-приторный дух. Запах гноя и разлагающейся плоти.

Я вошёл внутрь. В комнате было душно, окна плотно закрыты, видимо, боялись сквозняков. На широкой кровати, разметавшись в лихорадке, лежал Василий Фёдорович Шуйский.

Я подошёл поближе, поставил саквояж на столик и, не теряя времени, откинул одеяло.

Живот был вздут, кожа натянута, как на барабане. Повязка пропиталась сукровицей и гноем.

— Свечи, — скомандовал я, не оборачиваясь. — Больше света.

Служанка тут же поднесла канделябр.

Я осторожно снял повязку. Зрелище было удручающим. Рана вокруг входного отверстия почернела, края воспалились и отекли. Я аккуратно надавил пальцами чуть в стороне от раны.

Шуйский, не приходя в сознание, глухо, утробно застонал. Тело его дёрнулось, пытаясь уйти от боли.

— Перитонит… — прошептал я себе под нос. — Разлитой.

Осмотрев его внимательнее, я понял, что счёт идёт даже не на часы… Организм ещё боролся, но ресурсы были на исходе.

Я выпрямился, накрыл боярина простыней и вышел из спальни. Мне нужно было отдышаться и собраться с мыслями перед тем, как озвучить приговор.

В коридоре меня уже ждали.

Анна стояла, сцепив руки в замок так, что костяшки побелели. За её спиной я увидел знакомые лица. Ратибор Годинович, мрачный, как туча, его сын Глеб, выглядевший, как мне показалось, растерянным. Любава, поддерживающая мужа под локоть, увидев её я слегка поклонился. Эта женщина многое сделала для меня. И я искренне проникся к ней уважением. И последним я увидел Андрея Фёдоровича Шуйского, среднего брата. А вот третьего брата, Ивана, я не видел.

Все взгляды скрестились на мне.

— Как он? — с надеждой спросила Анна Тимофеевна. — Ты сможешь его спасти?

Я медленно покачал головой. Врать им сейчас было бы преступлением.

— Нет, — глухо произнёс я.

Услышав это, Анна пошатнулась, словно я ударил её. Ратибор нахмурился ещё сильнее, а Андрей Фёдорович скривился, как будто проглотил кислый лимон.

Видя отчаяние на лице Анны, я понял, что должен объяснить.

— Нет гарантий, — поправился я. — Шансы на его выживание один к ста.

Повисла тишина…

— То есть они есть? — с надеждой в голосе спросил Андрей Шуйский, делая шаг ко мне. — Хоть малые, но есть?

— Они очень малы, — честно ответил я. — Прошло слишком много времени. Инфекция уже в крови. Окажи я Василию Фёдоровичу помощь раньше, сразу после ранения, шансов было бы больше. Сейчас же… внутри всё горит.

— Так ты сможешь ему помочь? — не унимался Андрей, в его глазах читалась мольба. — Будешь лечить? Или оставишь умирать?

Я посмотрел на закрытую дверь спальни, за которой умирал один из самых влиятельных людей государства.

— Да, — немного подумав, ответил я. Решение было принято ещё там, в дороге. Я не мог просто стоять и смотреть. — Я буду лечить.

Я обвел всех тяжёлым взглядом.

— Но имейте в виду, — произнёс я. — Вероятнее всего, он не переживёт операции. Сердце может не выдержать боли, или зараза уже зашла слишком глубоко. Я сделаю всё, что в моих силах, и даже больше. Но вы должны быть готовы к худшему. — Я сделал паузу, давая им осознать мои слова. — Но без операции он умрёт наверняка. Сегодня, максимум завтра к утру. Выбор за вами.

Анна посмотрела на меня, потом на дверь спальни мужа.

— Делай, что должен. Если ты не справишься, значит никому это не под силу.

Я кивнул, и принялся раздавать указания.

— Мне нужна самая просторная комната в доме! — сказал я, смотря на Анну. — Спальня не годится, там душно и тесно.

— Гридница, — тут же отозвалась она. — Там места много.

— Отлично. Тащите туда самый большой стол, какой найдется. И отмойте его! Не просто тряпкой смахните, а скоблите ножами, кипятком ошпарьте, щёлоком пройдитесь! Чтобы сверкал!

Слуги, подгоняемые моим рыком и окриками хозяйки, забегали, как муравьи.

— Простыни! — продолжал командовать я, на ходу скидывая дорожный кафтан и оставаясь в одной рубахе. — Самые чистые, что есть в сундуках. И как минимум две простыни бросьте в кипящую воду. Подержите их немного в ней, после чего выжать как следует и несите ко мне.

Началась суета, и когда я вошёл в гридницу, в которой, впрочем, уже бывал не раз, во время своего первого посещения, увидел, что слуги уже принялись скоблить стол.

— Свечи! — громко произнёс я. — Соберите все свечи в доме! Мне нужно, чтобы здесь было светло, как днем! Понадобятся люди, не боящиеся крови, с канделябрами вокруг стола, пусть светят прямо на рану. НО! Чтобы воск не капал!

Пока вокруг царил организованный хаос, я подошел к лавке и опустился на неё. Не знаю откуда взялись силы, но ноги вроде перестали дрожать.

— Взвар! — потребовал я. — Крепкий.

Совсем скоро передо мной возникла чаша, от которой шел густой пар. Я обхватил её обеими руками, чувствуя, как тепло разливается по всему телу.