С той ночи я больше никогда не видел Ванессу. Если ты спросишь, что я чувствую, вспоминая о ней, я отвечу коротко: ненависть. И даже не за то, что она сделала со мной. Нет. Один маленький укус, замаскированный под страсть, не повод для ненависти. Той ночью я совершил маленькую глупую ошибку, которая бы испортила наши отношения, узнай ты о ней. Но это была человеческая ошибка, ее мог совершить каждый.
Я сожалею лишь о том, что в ту ночь, когда совершил свою последнюю человеческую ошибку, я еще был твоим мужем. Я жалею о том, что изменил женщине, которую действительно любил, с той, которая не имела для меня никакого значения и которая сделала это лишь потому, что она была…
Я же знал, что у нее наверняка кто-то есть, но не предполагал, кем он окажется.
Могу ли я отправить это письмо? Сейчас или позже? Вряд ли. Наверное, это лишь эгоистичная попытка усыпить совесть, заставить чувствовать себя спокойнее и лучше. Но я все время думаю о тебе. Я писал письмо, думая о тебе, а это значит, что все-таки писал его для тебя. Может, когда-нибудь я найду способ незаметно наблюдать за вашей жизнью и отправлю его, когда увижу, что твоей жизни приходит конец. Если, конечно, это еще будет важно для тебя и если ты все-таки захочешь узнать, что произошло.
А может, и тогда, когда ты не захочешь узнать обо всем.
Может быть, если бы я все рассказал раньше, когда между нами все было хорошо, мы смогли бы разобраться и найти какой-то выход. А сейчас слишком поздно.
Пора идти.
Однажды я вернусь. Со временем все, кто меня знал, уйдут. И тогда возвращение станет безопасным. Этот день уже запланирован. Его еще долго ждать, но я приду.
И начну подниматься вверх по Оксфорд-стрит, наблюдая, что осталось и что изменилось. Расстояние, по крайней мере, измениться не должно. Вероятно, я даже буду думать о том, что ты идешь рядом со мной и мы возвращаемся домой. Я легко замечу, что изменилось за это время. Ведь мы помним, как все было. И может быть, если я представлю все достаточно ярко, мне покажется, будто я никуда и не уходил. Но в конце концов я дойду до Фолкленд-роуд и окажусь перед нашими окнами. Я буду долго стоять, глядя на них, не зная, кто теперь там живет. И понимать одно: это не мы. Наверное, я даже закрою глаза и попытаюсь услышать твой голос, представить, что ты дома. И в моем воображении наша жизнь сложится совсем по-другому. Я надеюсь на это.
И я буду любить тебя всегда.
КОНРАД УИЛЬЯМС
Кровные линии
Конрад Уильямс — лауреат премии «Littlewood Arc» (1993) и обладатель награды, вручаемой лучшим начинающим писателям-фантастам Британии. Был он и финалистом премии лондонских писателей.
Его рассказы опубликованы во многих малотиражных изданиях и отраслевых журналах и сборниках, в числе которых «The Year's Best Horror Stories XXII», «Dark Terrors 2», «Darklands 2», «А Book of Two Halves», «Sugar Sleep», «The Science of Sadness», «Northern Stories 4», «Blue Motel: Narrow Houses Volume Three», «Cold Cuts II», «Last Rites & Resurrections», «The Third Alternative».
«Сюжет рассказа „Кровные линии“ пришел мне в голову однажды, когда моя подруга Кери была у дантиста, — объясняет автор. — Тогда я узнал, что в детстве ее верхние клыки были настолько длинными, что торчали наружу даже тогда, когда рот был закрыт. Эта история для нее. Кроме того, я хотел бы поблагодарить Кима Ньюмена за то, что он взял на себя труд снабдить меня информацией касательно различных псевдонимов графа».
В канун нового тысячелетия Дракула заключен в тюрьму особо строгого режима.
Наим только-только припарковала свою малолитражку, когда над ней уже нависла тень вооруженного охранника. Она приехала за двадцать минут до назначенного времени, а могла бы и еще раньше, если бы по дороге не сделала остановку в парке, чтобы успокоиться. Это было первое интервью, на которое согласился Салавария за все время своего заключения. Начальство впервые одобрило ее заявку, и она была так занята подготовкой вопросов, утихомириванием редактора и сведением воедино разрозненных обрывков сообщений в прессе, что даже не успела в полной мере оценить значительность этой встречи.
День был душным. Наим потирала руки, пересекая посыпанную гравием площадку на пути к воротам. У ворот стояли еще два охранника, каждый со штурмовой винтовкой на плече; один из них поглаживал ствол, глядя, как Наим приближается. Автомобиль, который следовал за ней по всему Бедфорширу, начиная с того момента, когда у Аспли-Гуиз она съехала с автострады М1, припарковался неподалеку от ее машины; бесцветные лица пялились на нее с передних сидений. Тут и мышь не проскочит!
Наим попыталась переключиться: необходимо было сохранять спокойствие настолько, насколько это было возможно, если она хочет получить интервью с хорошим материалом. Мыслями она вернулась в прошлое, в события тех пяти кровавых лет, во время которых Салавария держал в ужасе всех и вся, прежде чем был пойман на заброшенной железнодорожной станции в Северном Йоркшире прошлой зимой.
Она думала о Салавария. О фотографиях судмедэкспертизы. О том, как полицейские с собаками шли за ним по следу в глубоком снегу до разрушенного перрона, где нашли его пытающимся проглотить сердце десятилетней Мелани Картледж, тело которой лежало тут же в снегу, в омерзительной луже крови и экскрементов. Он пытался поджечь труп, но одежда слишком отсырела. От опаленных волос в небо поднималась тоненькая струйка дыма.
О том, как он умолял застрелить его.
И о том, что один констебль йоркширской полиции был на полгода отстранен от службы за попытку размозжить голову задержанного.
— Доброе утро, госпожа Фоксли.
Голос неестественно хрипловатый кольнул ее из-за стальных дверей. Окон здесь не было.
— Доброе! — отозвалась она. — Я пришла на встречу с…
— Гиорси Салавария. Да-да, нам это известно. Позвольте указать вам на пункт генетического контроля.
Она приложила тыльную сторону ладони к матовой пластине на двери. Пластина тихо загудела, когда сканер считал ее ДНК. Еще не умолк зуммер, а спрей-автомат, очистив линзы, уже скрылся в нише и дверь начала открываться, превратившись в спуск в подвальный этаж.
Три вооруженных охранника выросли перед ней из мрака и жестом приказали забраться на мотоцикл. Миновав в режиме «пуск — остановка» несколько внутренних пропускных пунктов, они заскользили в полной тишине вдоль невыразительных черных стен, которые, казалось, и вверху и внизу уходили в бесконечность. Огромные красные цифры на стенах мелькали с завидной периодичностью, между ними подсветка — облако тусклого света в столь же тусклом отблеске металла. Там, внутри, было холодно. Наим показалось, что кто-то стонет.
— Это камеры? — спросила она.
Один из охранников взглянул на нее сквозь черное пластмассовое забрало шлема, в отблеске которого она разглядела свое собственное отражение, уменьшенное и деформированное, Он кивнул и посмотрел вперед. Она последовала его примеру, и взгляд ее упал на шофера, который, купаясь в зеленых лучах подсветки приборов, слился с кабиной так, будто был ее частью. Когда они наконец прибыли на место, она думала о насекомых.
Наим ступила на площадку, покрытую решеткой из оргстекла. Площадка была подсвечена белым. Как только ее глаза привыкли к ослепляющему свету, Наим разглядела под решеткой провал в сотни футов глубиной. Там, внизу, было множество коридоров, по которым бродили охранники, — отсюда, сверху, казалось, что это муравьи снуют по внутренним ходам муравейника.
— Сюда! — указал охранник.
Ее завели в какой-то проход в темноте, откуда начиналась крытая галерея с заполненными водой бассейнами и растениями в горшках. Человек в красном одеянии помахал ей с другого конца. Стекла его очков посверкивали, как будто он пытался послать ей тайное сообщение.
— Мисс Фоксли! — воскликнул он. — Концы не близкие, не так ли? Полагаю, мы должны быть открыты для публики.
