– Так то тётя, не ты. Ишь заливает, – Мишка хитро сощурил карие глаза. – Или Изотову хочешь впечатлить?

Изотова – это я. Покраснела, конечно, до самых ушей, но вовсе не из-за того, о чем Мишка наверняка подумал.

– Твой ход, – пробурчала, взяв из колоды карту.

Мы продолжили играть, и я три раза подряд осталась «дураком». Потом Лёша дал мне коснуться своего железного кольца «на удачу», и повалили козыри. Но выиграть я так и не успела, потому что с четвёртого этажа спустилась бабка Зоя и пригрозила вызвать милицию, если мы немедленно не уберёмся из подъезда. Орала, что накурили тут, не продохнуть. А мы и не курили вовсе. Только Мишка немного.

Котята, кстати, у кошки всё же родились. Но это были ложные котята.

Ту песню я караулила уже вторую неделю, и даже кнопку записи на магнитофоне успела тыкнуть в первые секунды. А тут р-р-раз и звонок в дверь. По дороге влезая в раскиданные по сторонам тапки, я метнулась к двери – только бы успеть остановить запись, только бы рекламы не было – споткнулась о блюдце с молоком. Недавно мама забрала бабу Галю из деревни, и теперь та наводила в доме свои порядки. Настелила цветных половичков, у порога молоко для домового поставила. Ох, сколько уже этого молока я расплескала! «Нечего носиться как угорелая», – отвечала мама на моё возмущение. А бабушке позволяла и дальше творить эту допотопную дичь. Типа ей так легче к городской квартире привыкать. Ничего, что мне от неё теперь впору отвыкать?

А в дверь, оказывается, звонил Лёша. Я ещё злилась оттого, что меня с песни сдёрнули, да из-за молока этого, так что он отступил назад и спрятал за спину плотно запакованный кулёк. Вытянулся, как по линейке, тряхнул вечно лохматыми русыми волосами. Я покачала головой:

– Ну, чего тебе?

Вообще-то он был хороший, так смешно радовался всегда, когда я выносила горсть лимонных леденцов – его любимых. И глаза у него были очень зелёные, как хвоя, и добрые, так что сердиться я почти сразу перестала.

– Пойдёшь котят смотреть?

Вот тут бы пролитое молоко и пригодилось…

Мы сделали для Ташки розовый ошейник из атласной ленты. Она лежала на боку под кустом, покрытая золотыми пятнами просеянного сквозь листья солнечного света. Выставила сиськи и терпеливо ждала, пока ложные котята насосутся. Я представляла их серенькими, пушистыми и смешными, как тычутся они мамке в живот слепыми мордочками. А Лёша говорил, что один из них – рыжий. А Мишка не говорил ничего, потому что с тех пор, как кошка разродилась невидимыми котятами, стал реже с нами гулять.

Двор зеленился травой, точно флаги развевались на бельевых верёвках майки и трусы Семёна Кузьмича из тридцать второй, а сам он ревностно следил из окна, чтоб никто их не украл. Это лето как-то особенно пахло липой и приключениями. Я бы даже решилась полезть на Стройку, если б Мишка снова позвал.

Стройка была нашей местной достопримечательностью. Её забросили ещё до моего рождения, а когда начали, даже мама не помнила. Что-то там хотели такое масштабное воздвигнуть, но дальше фундамента и метровых стен не пошло.

Когда я была мелкой и развалины манили сильнее стаканчика мороженого, играть мне там не разрешали, а потом я и сама стала бояться – всякие истории ходили. То про трясуна, то про наркоманов. А Лёша вообще как-то сказал, что на самом деле это никакая не стройка, а древний зачарованный лес, и людям ходить туда опасно. А Мишка тогда сказал, что не боится и хоть на спор пойдёт; Лёша сразу давай отнекиваться, что пошутил про лес и нечего глупые споры устраивать. Так мы и не поняли, что это было.

Из-за облезлого угла дома показался Мишка. Жал руку друзьям на прощание. Это были его другие друзья – старше и все какие-то шероховатые. Они громко говорили, громко смеялись и вообще мне не нравились. Но, может, просто потому, что они крали у нас Мишку.

Я резко вскочила, отряхнула колени от травы и земли и только тогда окликнула его. Кошка тревожно заозиралась, но, поняв, что ничего котятам не грозит, опустила голову и зажмурилась.

Подошёл Мишка и уселся на вкопанное в землю полено. По вечерам под этим кустом сидели алкаши, но днём это было только наше место.

– Слышали вчера ночью чо было? – спросил Мишка.

Он пах куревом, и я глубоко втягивала в себя этот запах. Обычно мне не нравится, когда накурено, но от него пахло почему-то вкусно.

– Орали во дворе, я полезла посмотреть, но мать спать погнала, говорит, нечего…

– В общаге. Мурзик опять нажрался, а жена его домой не пустила. Он долго в дверь ломился, пока сосед побить не пригрозил. Потом жена сжалилась, открыла, так он ещё полночи за ней с ножом бегал.

– Жесть, – протянула я. – А ты откуда знаешь?

– С пацанами сидели, – Мишка кивнул в сторону лавки у подъезда общаги.

Я посмотрела туда и подумала, что было бы очень стрёмно сидеть, когда рядом кто-то пьяный бегает с ножом. Хотя в нашем районе это обычное, в общем-то, дело. У половины моих одноклассников старший брат или батя сидит.

Мимо, по протоптанной в траве дорожке, с мусорным ведром ковыляла бабка Зоя. Мы, не сговариваясь, отвернулись в надежде, что не заметит. Если из подъезда она нас гоняла ещё хоть с каким-то правом, то когда и на улице цеплялась – а она постоянно цеплялась! – это дико бесило.

– Вот заразу-то всякую прикармливаете, – ударило нам в спины.

Всё же заметила. Заметила и прицепилась! Мы оглянулись. Бабка Зоя, сощурившись, смотрела на Ташкину миску, наполненную костями и обрезками колбасы.

– У неё же котята, ей надо… – вырвалось у меня.

Зря.

– Где вы там котят-то нашли? – бабка Зоя подковыляла к нам, и теперь уже ей хорошо была видна Ташка с налитыми сосками, и то, как она подставляет брюхо.

Заметив чужого человека, кошка всполошилась, принялась прятать котят.

– Бесовщина… – суеверно перекрестившись, пробормотала бабка. – А ну пшла!

Она замахнулась на Ташку мусорным ведром. Бедная кошка на полусогнутых попыталась отбежать, но и котят бросить не решалась, а всех ей было не унести.

– Пшла, пшла отсюда!

Бабка наступала. Я оцепенела; кошку было так жаль, аж в груди защемило, но бабка Зоя – это не мальчишка с палкой, которого и треснуть можно. Мне одновременно хотелось и схватить Ташку в охапку, и самой бежать прочь, подальше от вонючего тяжёлого ведра. Ответить бы что-то, но из головы вылетели все связные слова. И Лёша стоял как пень.

– А шли бы вы, – вдруг услышала я голос Мишки.

Он заслонил собой кошку и возвышался над бабкой весь такой смелый и дерзкий. Будто какой-то герой-партизан перед расстрелом. Адская смесь восхищения и благодарности совсем не помогали мне вспоминать человеческую речь. А вот бабка Зоя ничуть не впечатлилась.

– Ты ещё, мелкий засранец, защищать её будешь? Совсем стыд потеряли! Вот я матери-то расскажу, сатанисты проклятые! Таньку-то твою знала, какая девка хорошая была…

Ох, и как её понесло. А Мишка стоял, как ни в чём не бывало, с наглой улыбкой, которая наверняка страшно бесила бабку и заставляла её давиться слюной и словами.

– Это моя кошка, ясно? – невозмутимо сказал он. – Так что идите, куда шли.

Бабка перекрестилась, матюгнулась совсем как-то не по-христиански, а потом взяла и правда ушла. Я ошалело смотрела на Мишку, а он мне подмигнул. Может, из-за того, что забыла слова и не знала, что сказать, я неожиданно для самой себя кинулась ему на шею.

В общем, как-то так получилось, что с этого вечера мы стали встречаться. Он сказал: «Изотова, будешь со мной гулять?» А я согласилась, конечно. И тогда думала, что стала самой счастливой девчонкой в мире. Как бы не так…

Мы гуляли в обнимку вдоль рельсов, курили одну на двоих сигарету и подолгу целовались в подъезде. Это было лето, о котором я всегда мечтала, о котором писала в дневнике, спрятанном в ящике под стопкой журналов. Лето, пахнущее тёплым дождём, арбузами и Мишкиной футболкой.

В один из последних вечеров августа он сказал, что собирается с пацанами на Стройку, а на следующий день не пришёл на наше с ним место. Я сидела, ждала, как дура, вяло смотрела, как Ташка играет с котятами. Наверное, они уже подросли. Интересно, видят ли их другие кошки?