Зал разразился аплодисментами. Я смотрел, как Бася шагает по сцене, раскланиваясь направо-налево, и тут у меня в мозгу будто красная лампа зажглась. Сложил два и два. Дрянь же какая! Переиначил всё за моей спиной, скотина влюблённая! Ну, держись, «Борислав»! Я вскочил – выдрать как следует этого поганца и с Миланом объясниться. Но добежал только до соседнего кресла. Голова закружилась, колени подкосились. Рухнул, стал дышать глубоко через рот.

Пока я дышал, Милан объявил какую-то Маршу Баллок, куратора проекта, подхватил Басю на руки, сел в кресло, стал кота гладить.

Я глянул на сцену – и застыл: по ней шла-плыла, качая крепкими бёдрами, Маша моя, Марья Моревна. Взяла у Милана пульт, защёлкала, защебетала по-английски, указывая на 3D-модели на экране, а я сидел, будто в облаке, рук-ног не чуял, но знал уже: вот оно, счастье. Вот оно.

Мыслей особо не было, кроме одной: чертяка Милан, говорил, год-полтора. Утром только скан сняли – уже готов андроид! Быстро-то как!

Кот

На фуршете шумно, нервно: музыка, смех, голоса. Но Марша большая, надёжная. Сидит на диване, колени тёплые, рука – приятно тяжёлая. Гладит так – поневоле замурчишь. И канапешки с лососем со стола таскает, под нос подсовывает. Царица!

Вдруг сняла с колен, опустила на диван. Э-э, куда! Поднялась, с белых брюк чёрную шерсть стряхивает. А, ясно: старик идёт. Даром, что ли, я с ней ночи напролёт от его имени беседовал, пока Кащей свою GPT-дуру тренировал.

Я как мог старался. Старик у меня в разговорах с Маршей вышел – залюбуешься! Футуролог-альтруист. Тонкий, мудрый, ироничный, при этом баснословно богатый (а что, это все женщины ценят, даже такие, как Марша).

Оно как всё вышло? Я думал, любви не бывает. А Фелисетт в инете увидел случайно – и пропал. Взгляд у неё такой… Мудрый, всё принимающий. Понял сразу: вот она, судьба.

Только оказалось, она умерла. Да как умерла – настоящая мученица! И я тогда решил: раз с ней не могу быть, хоть имя её увековечу. Испытаю, что она в полёте испытывала – и через это к ней прикоснусь. Ну, и памятник, само собой.

Тогда же написал Аску от имени старика, чтоб все силы и финансы на лунные отели бросил, а про заказных андроидов и думать забыл. Дурной это путь. Пускай эти «оптимусы» гвозди забивают, унитазы чинят – пожалуйста. А в личное пусть не лезут. Человеку нужен… Ну, вы поняли.

Но совесть из-за старика всё же мучила. И побаивался, конечно: он по спинке не погладит, как узнает. В гневе чистый берсерк, если хорошо довести. И тут мне дико повезло. Такие совпадения бывают только в плохих рассказах да в жизни.

Аск написал: всё понял, сделаем. Свяжу вас с куратором лунного проекта, все детали обсуждайте с ней. Глянул я на фотку того куратора – и глазам не поверил. Нашёл на Ютьюбе видео, убедился. Точно, она. Марья, один в один. И внешность, и походка, и голос. И не надо никаких «оптимусов»!

Я сидел, вылизывал лапу, смотрел, как старик подходит, на Маршу таращится. А та разрумянилась, ещё краше стала. Обнимает его, щебечет:

– Ян, здорово, что приехал! Ты в живую ещё лучше, чем на фото. Пойдём, выпьем за встречу!

Старик её руку трогает, смотрит как недоразвитый. Ну, бож-же, включай уже своё хвалёное обаяние! Нет, сипит:

– Машенька… Милая… А ты разве пить можешь?

Марша смеётся, подмигивает:

– И пить, и есть, и детей рожать!

Схватила его под руку, потащила к бару – старик только головой крутит. Ладно. Марша в него уже влюблена, это полдела. Постепенно до Кащея дойдёт, что она не андроид. Но это, думаю, уже без разницы.

Долизал лапу, спрыгнул с дивана. Нашёл Аска, потёрся об ноги. Тот меня подхватил, посадил на стол между бокалов, стал наглаживать. Я извернулся, из кармашка статью достал, когтем тыкнул. Мне далеко-то не надо. Только в шестьдесят третий. Если вы понимаете, о чём я.

Светик пребывал в унынии.

Не в том унынии, которое можно вылечить чашкой молока или другим подношением, и даже не в том, что исчезает, стоит спрятать любимую хозяйскую вещь и хихикать, наблюдая за тщетной суетой.

Его уныние было совершенно особого рода, до этого дня домовому неведомого: тоска по прошлому.

Сколько он себя помнил, его жизнь никогда не делилась на «прежнюю» и «нынешнюю»: старики умирали, их место занимали подросшие дети, напрочь забывшие, как Светик нянчил их во младенчестве. Но домовой не сильно о том печалился: таков незыблемый порядок вещей, тем более что взамен в избе появлялись новые малыши. Так что хозяевам он показывался редко, скорее, чтобы помнили они о хранителе дома и не ленились наливать в чашку свежего молока.

По правде, Светик сам мог и подоить корову, и взять из кладовой все, что ему глянется, но было что-то особенное в том, чтобы принять специально для него оставленное угощение.

Пережил домовой множество поколений, выдержал три переезда, когда предыдущие избы, несмотря на все усилия – его и хозяев – беспощадно ветшали. Где бы и с кем бы он ни жил – все оставалось по-прежнему.

Перемены подкрались незаметно, по камушку расшатывая основы. Все меньше рождалось детей, и все чаще они уезжали в город, возвращаясь домой только по праздникам. Появлялись в избе чудны́е вещи, но переводилась во дворе скотина. Варился Светик, как лягушка из притчи: по чуть-чуть да помаленьку. Вроде только вчера он привыкал к телевизору и телефону, но вдруг р-раз – и пьет покупное молоко из пакета, а последний хозяин зачем-то собирает вещи.

Пока домовой раздумывал, как будет ухаживать за избой зимой в одиночку, прозвучали особые слова. И вот он, Светик, сидит на кухне площадью в девять квадратных метров, и тоскует так, что даже с котом говорить не можется.

– Хочешь, я сегодня твое молоко трогать не стану? А могу и своим поделиться, правда-правда! – прищурил глаза Мурзик, надеясь, что домовой все же откажется.

– Э-эх-х, – было ему ответом.

– А если я тебе песню спою? Хоть о любви, а можно о мышах, или колбасе там… – предложил кот, вылизываясь после трапезы.

– Э-эх-х, – донеслось тоскливо откуда-то из угла.

– Ну давай мы Игорю спать не дадим, будем по квартире носиться и топать, а утром его очки спрячем?

Новое «э-эх-х» прозвучало с явной укоризной. Ну в самом деле, это у кота вышел с хозяином конфликт, и нечего вплетать честного домового в эти склоки.

Мурзик оскорбленно отвернулся: причем тут утренний конфуз с лотком? Вот и предлагай после этого свою помощь. А еще друг называется… мог бы и не напоминать! И вообще, тыгыдык Мурзик и сам сделать может. Один. Да и с очками что-то придумать – тоже…

Светик и не глянул в сторону удаляющегося кота. В былые времена он бы, скорее всего, остановил это безобразие, поберег сон хозяев. И за котом бы прибрался, хоть и считал до сих пор дикостью, что животине приходится свои дела делать в доме, а не на улице.

Хотя чего уж там – хозяева свои дела в доме делать стали, прямо через стенку от кухни!

Новая волна уныния захлестнула Светика с головой, и он не сразу услышал, что его зовут.

– ЗДРАВ-СТВУЙ-ТЕ! – посетительница, домовая юных веков, смотрела на Светика нетерпеливо, едва сдерживаясь, чтобы не помахать руками у него перед носом. – Светозар здесь проживает?

Прошло не меньше пяти ударов сердца, прежде чем Светик сообразил, что это он. За кроткий нрав и добрый дух величали его всегда нежно, ласково. Он уж и не вспомнит, когда последний раз слышал свое полное имя…

– И вам не хворать. Светозар – это я, – отозвался Светик, внимательно разглядывая домовую. В деревне женщины-хранительницы – большая редкость. Мужская это работа – за домом следить, а тут – поди ж ты… Может, и не так и тоскливо в этом городе будет…

Домовая его интереса не разделила. Отчего-то поморщилась в ответ на приветствие, протянула бумажку:

– Добро пожаловать. Вам извещение от Ассоциации городской нечисти. Встреча новоприбывших в четверг в десять утра, просьба не опаздывать. И нужен будет ваш телефон, не каждый же раз мне к вам лично приходить. Каменный век какой-то, в самом деле!