Слова были произнесены спокойно, даже буднично. Именно поэтому они ударили больнее. Его не было вчера, когда я толкал свою речь на Совете. И на похоронах отца я его тоже не видел. Что ж я тебе такого сделал, Тарвэн? Или это ещё один приспешник Арваэлов?
Я сжал зубы.
— Мы вернулись с зерном, — как можно спокойнее сказал я. — И с выжившими. Вынесли тело отца.
— Ты вернулся с пустыми руками! — отрезал он. — Три телеги с зерном в обмен на Сердце Леса, половину отряда вместе с Илидором. От гильдии кузнецов в Серебролесье пошли шесть лучников! И они все мертвы. И это я, не ты, ходил к их матерям объявлять о смерти. Их тела вы даже не смогли вынести. И мы даже не можем их упокоить по обычаям нашего народа.
Я почувствовал, как краснею от стыда. Всё так и есть.
— Без Сердца Леса мы не можем заряжать наши кристаллы. Руны эльфов мертвы!
— Они мертвы, потому что перестали дуть Ветры Эфира, — пришла мне на помощь Мириэль.
— Помолчи! — оборвал её Тарвэн. — Я разговариваю с Эригоном.
К нам стали прислушиваться окружающие, вокруг собралась уже целая толпа. Надо что-то отвечать, нельзя молчать.
— Если магия ушла, то нам надо научиться жить без неё, — я кивнул в сторону реки, где на берег в очередной раз вытаскивали сеть, набитую шевелящейся рыбой. — А вам, мастер Тарвэн, я могу пообещать одно: я рассчитаюсь с гномами Эхо Гор и с негодяями из Серебролесья. С такой переплатой, что мало им не покажется.
— И поклянёшься перед Оракулом?
— Поклянусь!
Слово было сказано при свидетелях, и деваться мне было уже некуда — надо топать к Оракулу. Я слабо себе представлял, под чем только что подписался, но на всех, кто был поблизости, эти слова произвели сильное впечатление.
Главный жрец Оракула Саэн уже спустя пару минут вынырнул будто из ниоткуда. Настучали! Сурово посмотрел на меня и Тарвэна из-под капюшона. Потом развернулся, махнув нам рукой, чтобы следовали за ним, и пошагал вперёд.
* * *
Глава 11
Главный храм эльфов стоял недалеко — прямо на речной набережной. Видимо, в память о том, что Оракул вышел к эльфам именно из реки.
Саэн остановился у входа. Высокий, худой, в коричневом балахоне, который на нём смотрелся почти как кора на дереве. Руки он держал скрытыми в рукавах и смотрел не на меня, а как бы сквозь меня, видимо изображая некий религиозный транс. А может, он и в самом деле уже вошёл в изменённое сознание.
— Эригон Мирэйн, — произнёс он тихо, но так, что толпа у ступеней сама собой притихла. — Ты дал слово при свидетелях. Если хочешь, чтобы оно стало кровной клятвой Серебряного Народа, заходи. Здесь не спорят и не торгуются.
Мириэль шагнула рядом, но Саэн поднял руку, не глядя на неё.
— Свидетели могут быть. Спутники — нет. Ты готова стать свидетелем? Это обязывает.
Я обернулся, покачал головой. Не надо ей такого: чем бы это ни было, лишняя ответственность ей точно была ни к чему… Мириэль сжала губы и всё же осталась на пороге, а Тарвэн, хмурый, с тем самым коротким посохом и пятиконечной звездой наверху, протиснулся вперёд, встал так, чтобы видеть и меня, и жреца. Его ножи и крючья на поясе тихо звякнули.
— Я буду свидетелем, — буркнул он. — Чтобы потом никто не говорил, что я не слышал.
Саэн кивнул, и мы вошли.
Внутри храм был не тёмным, как я ожидал, а искрящимся. Свет сочился отовсюду: из узких щелей под самым сводом, из прозрачных вставок в стенах. Он тут же преломлялся и рассыпался в странных голубых кристаллах. Я даже встряхнул головой.
Пол был из гладкого тёмного камня, похожего на древесину. Или это было окаменелое дерево? По нему шли прожилки, похожие на годичные кольца. И повсюду — резьба. Не ради красоты, а явно как запись каких-то пророчеств или молитв.
Мы прошли по центральному проходу зала, вдоль лавок, стоящих друг за другом, и я увидел Лик.
Это действительно было дерево — только окаменевшее и одновременно живое. Ствол поднялся из каменного основания и разворачивался вверх странной конфигурацией. Там, где должны были быть сучья, торчали изломанные выступы, похожие то на руки, то на крылья. А в центре всей этой экспозиции — лицо.
Не мужское и не женское. «Плывущее». Скулы то проявлялись резче, то расплывались. Губы то становились узкими, то мягкими, припухлыми, почти детскими. Порой я ловил на мгновение знакомый наклон бровей и тут же терял его, будто дерево вспоминало разные лица и не могло выбрать ни одного. Похоже на какую-то оптическую иллюзию — или калейдоскоп.
Саэн остановился у невысокого алтаря перед Ликом и развернулся ко мне.
— Клятва здесь проста, — сказал он. — Ты не просишь награды и не требуешь чудес. Ты называешь цену и готовность платить. Оракул слышит не слова, а то, что стоит за ними.
Я сглотнул. Резко запульсировала рана на лбу. Я понятия не имел, во что ввязался, но раз уж прыгнул… Буду говорить «гоп».
— Подойди, — велел Саэн.
Я шагнул к алтарю. Камень на нём был светлее пола и вытерт до зеркального блеска, будто по нему веками водили ладонью. В углублении у края лежала тонкая пластина, похожая на лезвие, но без рукояти. Саэн поднял её и протянул мне.
— Капля крови. Этого достаточно.
Я прижал пластину к подушечке большого пальца. Кровь выступила сразу — тяжёлой тёмной каплей.
Я наклонился и дал капле упасть на алтарь. Она впиталась будто в сухую древесину: мгновение — и след стал матовым, расползся тонкой прожилкой. Я поднял голову, чувствуя, как внутри поднимается горячая волна — не злость даже, а какая-то голая решимость, без красивых слов.
— Теперь клятва. Говори от сердца.
— Я, Эригон Мирэйн, — произнёс я и услышал, что голос у меня сорвался на хрип. Я прочистил горло, заставил себя говорить ровнее. — Клянусь перед Ликом Оракула: я найду и покараю гномов Эхо Гор, ответственных за смерть Илидора Мирэйна и гибель моего отряда. Я верну то, что было отнято, и воздам подгорному королю Гунбару за это злодеяние. Пока это не сделано, не будет мне покоя. И если я отступлю, пусть моё имя станет пустым звуком для моего рода.
Слова вышли сухими, почти будничными. Но когда я договорил, в храме стало так тихо, что я услышал, как где-то вдалеке капает вода.
Лик изменился.
Сначала едва заметно: будто под каменной корой прошёлся ветер. Потом в глубине того, что было глазами, вспыхнул свет. Не яркий — словно уголёк, который только что раздули.
И в этот же миг у меня задёргалась щека. Я потрогал её. Какие-то бугорки потянулись в разные стороны. Начало припекать. Так это же татуировка!
В голове вдруг всплыл мой давнишний разговор с Рилдаром.
«Раньше, молодой господин, эти знаки работали — давали лучникам силу, точность… Потом Ветры Эфира стали слабеть, и руны на лицах воинов остались как память. Как простые шрамы. Носишь — и всё».
Я тогда только пожал плечами. А сейчас стоял перед Ликом, и руна на лице отвечала теплом так, будто кто-то внутри меня наконец проснулся. Интересно, какой она формы? Я ещё раз потрогал. Овальная, с треугольником, вписанным внутрь.
Саэн смотрел на моё лицо внимательно, но без удивления, словно видел подобное не раз в жизни.
— Клятва принята, — сказал он. — С руной «Брас» ты можешь рассчитывать на помощь любого эльфа Митриима. И вот тебе первое подспорье Оракула — ищи траву «тхи».
— Что за трава? — обалдел я.
Жрец развёл руками.
— Этого я не знаю. Мне было короткое видение — и больше ничего. Можешь идти. И помни! Если не исполнишь клятву, твоё посмертие будет ужасно!
За спиной скрипнул посох Тарвэна. Я обернулся.
Мастер стоял, покачивая головой, но злости на его лице уже не было. Он смотрел не на меня — на мою щёку. Потом коротко кивнул.
— Ладно, — произнёс он наконец, и голос у него стал ниже. — Если Оракул принял, значит, это не мальчишеский трёп. Я помогу, чем смогу. Говори, что нужно.
Я вдохнул. Внутри ещё держалось то самое тепло, и вместе с ним пришла ясность: мстить — это одно, а идти побеждать, выполнять клятву — другое. Идти надо так, чтобы не повторить поражение. С гарантией.
