Потом начали слабеть ветры эфира. Сначала это казалось просто капризом богов. Магические кристаллы — те самые, что питали светильники в верхних кварталах и усиливали рунные плетения в кузницах, — стали заряжаться медленнее, теряя силу и постепенно умирая. Потом ветры исчезли практически совсем.

Небесное светило, Стяг, давно не было ярким, но его тусклость раньше казалась просто особенностью мира, частью привычного пейзажа. Теперь же оно будто провалилось в серый туман. Дни стали короче, ночи — длиннее и холоднее. Урожаи падали. Главный артефакт города, Сердце Леса, тоже начал угасать, и Элларийская роща, когда-то дававшая городу больше половины еды и многие полезные эликсиры — благодаря своим волшебным цветам и плодам, — начала сохнуть, покрываться гнилью.

Хранители рощи волновались, жрецы читали молитвы Единому, маги и жрецы пытались провести обряды — но без ветров эфира всё это было похоже на попытку раздуть потухший костёр сырой травой. В городе начался голод. Торговцы перестали приезжать в Митриим, оборвались связи с Серебролесьем и Звёздным Чертогом — главными королевствами эльфов на севере. Жители Митриима вплетали в волосы белые ленты, дети перестали смеяться на улицах. Городские амбары пустели. Начались первые случаи голодных обмороков на площадях. Потом — первые погибшие.

Смерть от голода у эльфов наступает не сразу. Сначала появляется какая-то вязкая усталость, ощущение, что двигаться нет смысла. Они садились на ступеньки домиков и долго смотрели в одну точку, словно внутри у них всё уже выключилось. Потом начинали умирать старики. Потом — те, кто был слабее: дети, раненые, больные.

Городские власти в лице Совета пытались спасти ситуацию. Издали приказ о распределении запасов, ввели урезанные пайки. Появились бандиты, начались грабежи в зажиточных кварталах. Искали в первую очередь еду.

Совет усилил патрули, но помогало слабо. Кого-то повесили на воротах за то, что спрятал мешок зерна. Кого-то разорвали толпой у Нижних причалов — там, где когда-то разгружали караваны, а теперь только раз в несколько недель приходила почти пустая лодчонка с товарами от степняков. Кто-то умер от голода. Кто-то сбежал. Кто-то, наоборот, решил сделать ставку на новый порядок — странный и кривой, но всё же порядок, в центре которого оказался Келир Арваэл.

Рилдар, криво усмехаясь, описал это так, словно рассказывал анекдот, от которого почему-то мне было не смешно. Сын старого рода, хозяин большей части зерновых складов и портовых доков, Келир умудрился за последний год подмять под себя и часть стражи, и часть членов Совета. Все, кто ему противостоял, — это Первый целитель города, отец Мириэли, и Илидор. Теперь же обоих уже нет в живых.

— Вольный город, — усмехнулся тогда Рилдар, заканчивая рассказ. — Свободный от аристократов и королевских налогов. Но вот от кого мы теперь свободны, а от кого зависим, попробуй разберись.

Пока лишь жрецы Оракула держались особняком и не легли под Келира. Тот контролировал распределение остатков продовольствия, городскую стражу, мастерские. Совет пытался соблюдать старые законы, про которые уже мало кто вспоминал. Дружина, которую возглавлял мой отец и которая охраняла границу города от внешних врагов, почти вся погибла. Союзников у города нет.

— После похорон, — сказал Рилдар, — многие вспомнили, что род Мирэйнов когда-то не только вёл войска, но и задавал тон в Совете. И что теперь у рода остался один живой наследник. Тот самый, который посмел на площади у усыпальницы сказать вслух, что город вымирает, и никто не знает, что делать.

Я поморщился, вспоминая собственную речь. В тот момент я говорил не как наследник старого эльфийского рода, а как простой житель Митриима. Но городу было всё равно, из каких побуждений я говорил. Ему была нужна надежда.

А ещё Рилдар сказал про богов. Для большинства все беды, постигшие город, выглядели не как цепочка причин и следствий, а как цепь наказаний. «Они шепчутся, — сказал Рилдар, — что старые боги и Единый прогневались на нас за гордыню. За то, что мы слишком много взяли у эфира и у земли. Что слишком полагались на магию. Что мы перестали уважать старые договоры, стали торговцами, а не хранителями леса. У нас больше нет истинных вождей, а лишь воры и ростовщики».

Он посмотрел на меня тогда с таким выражением, что мне захотелось сделать вид, будто я не понимаю такого толстого намёка.

Я отшутился, но сейчас уже не мог так легко отмахнуться. Слишком отчётливо было видно, как всё летит в преисподнюю. Даже если её нет в местном пантеоне.

Шаги в коридоре прервали этот поток мыслей. Дверь приоткрылась, и в проёме появился знакомый силуэт с подносом. Мириэль тихо вошла в зал и подошла к моей койке.

Целители падали с ног, ночевали прямо в палатах, но продолжали спасать раненых.

Мириэль поставила поднос на маленький столик рядом с койкой и только после этого посмотрела на меня. Её лицо было усталым, под глазами залегли тени, волосы собраны в тугую косу… и всё равно в её движениях чувствовалась какая-то аккуратная собранность, от которой в зале становилось чуть спокойнее. А ещё девушка оделась сегодня… посвободнее. Балахон целителей поменяла на приталенное платье с откровенным декольте. Только белый передник и косынка напоминали о её тяжёлом труде. Зато на шее были бусы красного цвета. Крупные.

— Пора менять повязку, — сказала она, подходя ближе. — Как лоб?

— Уже не чувствую, — ответил я. — Значит, почти здоров. Можно отправлять обратно к гномам.

Она чуть-чуть улыбнулась уголком губ.

Пока девушка раскладывала на табурете чистые бинты и пахнущие горечью тряпочки, я покосился на поднос. Там стояла миска с жидкой похлёбкой, кусок серого хлеба и тонкий ломтик чего-то, похожего на вяленое мясо. Порция для раненого воина — пусть и маленькая, но всё же порция.

Ещё утром, когда приносили еду, я половину отложил в сторону. Оставил только пару ложек похлёбки и кусочек хлеба, остальное пересыпал и переложил в глиняную миску, которую спрятал под койкой. Не то чтобы я не был голоден. Просто, глядя на то, как Мириэль ходит по палатам, я всё время ловил себя на мысли, что сама она ест меньше, чем мы. Когда она нагнулась над моей раной и осторожно стала разворачивать старую повязку, я осторожно отстранил её, наклонился, дотянулся до миски и вытащил её из-под кровати.

— Это… тебе, — сказал я, ставя миску на край столика.

Мириэль вздрогнула от неожиданности, подняла голову и посмотрела сначала на миску, потом на меня.

— Я не могу, — машинально выдохнула она. И сильно покраснела. Я видел, как её глаза неотрывно смотрят на еду. Наверное, уже и слюна выделилась. Я и сам хотел постоянно есть, но Мириэль была важнее.

— Возьми, — перебил я. — Это всё равно останется здесь, если не съешь. Я не голоден. Аппетита нет.

Она молча смотрела на миску, и я видел, как у неё задрожали ушки. Она буквально начала ими «стричь» воздух.

— Мириэль, — сказал я мягче. — Это не подачка. Это… обмен. Ты меня лечишь — я делюсь тем, что мне и так не впрок. Честная сделка.

Она опустила взгляд, медленно выдохнула и наконец кивнула. Пальцы, державшие край старой повязки, на секунду задержались; потом она аккуратно уложила её в миску для отходов и отступила на полшага.

— Хорошо, — сдалась она. — Но я буду есть, только когда закончу с повязкой. И будем считать, что ты меня шантажируешь.

— Договорились, — согласился я.

Она работала ловко и аккуратно, не дёргая, не причиняя лишней боли. Я стискивал зубы, когда лекарства обжигали рану, но виду старался не подавать. Краем глаза видел, как на соседней койке кто-то в полудрёме ворчал и пытался перевернуться, как худой парень через проход молча смотрит на нашу миску с едой и тут же отворачивается, будто стыдясь собственного взгляда.

— В городе опять много голодных смертей? — спросил я, когда она перешла к чистым бинтам.

— Сегодня утром трупная бригада проходила от Нижней пристани, — коротко ответила Мириэль. — Собирали тех, кто не встал. Семеро.