Я пошевелил своими. Да… слух у меня стал заметно лучше. Теперь можно было фокусироваться на конкретных звуках, «настраиваться» на них. Впрочем, никаких других дополнительных бонусов не было.

Толпа держалась от стражей на некоторой дистанции. Эльфы скапливались полукругом, оставляя перед входом в рощу широкое пространство. Оно и было тем самым священным местом, куда простым жителям ходу не было.

У тех, кто стоял ближе к оцеплению, косы были заплетены особенно аккуратно. Белые ленты раскачивались в один такт, как трава на ветру.

Чуть ближе к стволам, на естественном выступе земли, стояло что-то вроде трибуны — уступ, намеренно выровненный и утрамбованный. Его края оплетали тонкие белёсые корни, словно пальцы, удерживающие крошечный островок в центре моря. Там уже собирались те, кому по статусу положено быть ближе к покойному. И по цвету волос их от остальных отличить было проще простого.

Русых и светлых волос там не было — сплошной рыжий цвет. Тяжёлые косы, уложенные сложными узорами, и завитки, выбивающиеся из-под капюшонов. В каждом таком огненном локоне слышался голос крови старых родов.

Я узнавал эти лица. Память Эригона услужливо подсказывала мне их.

Вон, чуть в стороне от центра, стоит высокий старик в тяжёлой мантии цвета тёмного мха. Воротник, расшитый серебряной нитью, почти скрывает подбородок. Рыжие волосы, хоть и с сильной проседью, заплетены в две толстые косы. Это Мерайн Ветвистый, глава древнего рода купцов, когда-то торговавших элларийским маслом и плодами по всем четырём сторонам света. Сейчас от их богатства остались только воспоминания да дом на верхнем ярусе, где ещё не успела поселиться плесень.

Рядом ещё один старик — в шапочке а-ля тюбетейка, в круглых очочках. Длинный балахон с прорезями для рук, серого цвета. Посох со странным навершием в виде летящей птицы. Верховный маг Фаэдор Прямой. Он пришлый, бежал из Серебролесья, и за ним не стоит никакой род. Его так сначала и звали — Безродный.

Рядом с ним — главный алхимик Ромуэль Зелёный. Пожалуй, единственный из всех, кто смотрел на меня с искренним сочувствием.

Чуть левее от него — невысокая эльфийка с хищными чертами лица и пронзительным взглядом. Рыжие волосы стянуты в гладкий узел, из которого спускается тонкая, но очень длинная коса, оплетённая белой траурной лентой почти по всей длине. Это Таллира Листопад, представительница рода, чьи поля когда-то простирались по всей низине за городом. Теперь поля — мёртвые, а она сидит в Совете и, говорят, голосует так, как выгодно Арваэлам.

А в самом центре трибуны, чуть впереди остальных, стоит начальник гвардии Келир Светозарный, глава дома Арваэлов. Именно он тогда пялился на меня из толпы горожан, будто старался прицелиться в меня из чего-то жутко убойного. Ему лет сорок: высокий, плотный, с широкими плечами. Рыжие волосы, стянутые назад в жёсткий хвост, блестели медью в тусклом свете. И никаких траурных лент! Лицо правильное, почти красивое, но в этой правильности было что-то резкое — как в рубленых линиях статуй. На виске — узкий, едва заметный шрам.

Глаза светлые, стальные, и сейчас они были прищурены.

На нём был парадный доспех, отполированный до матового блеска, с золотой окантовкой по краям. На груди — эмблема Арваэлов: скрученный лист Элларии и молот. Плащ висел, как тяжёлое крыло, застёгнутый на груди массивной застёжкой.

Я почувствовал, как внутри что-то сжалось. Память Эригона откликнулась неприятным холодком. У нас с этим эльфом были старые счёты. И даже не зная деталей, моё «второе я» знало, что доверять ему нельзя.

Перед трибуной стояли жрецы Оракула. Трое. В длинных, до земли, одеждах цвета воды. На ткань были выведены серебряные узоры — ветви, потоки, круги. На головах — капюшоны, закрывающие лбы и оставляющие открытыми только нижнюю часть лица. Их так и зовут — Безымянные. Став жрецом, они отказывались от своего рода, от прошлого. Лица бледные, усталые. Они, как и целители, последнее время работали на пределе. Слишком много трупов.

По центру, между жрецами, на плетёных носилках лежало тело моего отца.

Его уже подготовили: помыли, волосы аккуратно расчесали, заплели в простую, без украшений, косу. На нём была не боевая кольчуга, а древний, хранящийся до особого случая, плащ рода — тяжёлый, с вышитым по краю узором в виде переплетающихся ветвей. Грудь прикрывал знак Мирэйнов — перекрещенные ветви и тонкий круг. Глаза были закрыты. Лицо стало спокойным, как у того, кто наконец-то погрузился в свой последний сон.

— Господин Эригон Мирэйн, наследник рода, — меня узнал один из стражей. — Проходите.

Толпа вокруг чуть раздвинулась. Я шагнул вперёд, чувствуя на себе десятки взглядов. Внутри всё ныло. Впереди лежал мёртвый отец, и стояли члены Совета Магистрата, который, возможно, уже решил, что с нами всеми делать.

Я поднялся по корням, превращённым в ступени, и вышел на площадку перед трибуной. Земля под ногами здесь была другой — плотной, тяжёлой, чуть вибрирующей. Будто роща знала, кто поднимается к ней.

Когда я сделал ещё шаг вперёд, один из стволов, ближайший к трибуне, тихонько отозвался. Кора на нём стала чуть светлее, а по корням пробежала слабая дрожь. Не так, как у усыпальниц в лесу, но похоже. Я остановился, положил ладонь на шершавую поверхность.

Под пальцами ощутил едва заметное тепло. Древо помнило кровь моего рода.

— Не задерживайтесь, — раздался сбоку сухой голос жреца. — Роща не любит ждать.

— Пусть вообще проваливает!

Я обернулся. Келир шагнул мне навстречу, чуть отделившись от остальных членов Совета. Мы оказались почти на одном уровне, лицом к лицу.

— Нечего ему тут делать.

— Хоронят моего отца! — тихо ответил я.

Он посмотрел на мою повязку и на больничную тунику.

— Тебе место в Доме целителей, — сказал он достаточно громко, чтобы слышали ближайшие ряды. — Среди больных и увечных. Кто тебя отпустил оттуда?

Пара голов в толпе дёрнулась. Жрецы сделали вид, что не слышат.

Я выдержал его взгляд.

— Пришёл попрощаться с отцом, — спокойно ответил я. — Думаю, на это у меня пока ещё есть право.

— Право? — тон Келира стал чуть насмешливым. — Право сперва надо заслужить. Тем, кто возвращается без зерна и без вождя, не место рядом с членами Совета и жрецами Оракула. Им место в тюрьме!

Все ахнули.

Арваэл подошёл ещё ближе, почти вплотную.

— Как ты позволил ему умереть? Как допустил, чтобы военный вождь Митриима лежал сейчас вот так, под траурным плащом?

Вопрос был рассчитан не на меня. На толпу. На тех, кто и так мучительно думал об этом всё последнее время.

Я почувствовал, как в груди разгорается пламя гнева.

На секунду мне захотелось просто ударить его. Врезать слева, а потом справа — по его наглой, самодовольной роже. Но слишком разные у нас веса…

— Он умер, потому что мы попали в засаду, — сказал я. — И если бы он отступил, мы бы сейчас не стояли тут. Он умер героем, умер за Митриим!

Я говорил негромко, но роща умела подхватывать слова и передавать их дальше.

— Я был рядом, — продолжил я. — Видел, как он убил с полдюжины гномов. И я отомстил его убийце!

Сделал паузу, набрал воздуха в лёгкие:

— А где был ты, Келир⁈

Как говорится, не в бровь, а в глаз. Келир залился краской, заорал в ответ:

— Я защищал город!

— От кого⁈

— Господа, — вмешался один из жрецов, тот, что посередине. Голос у него был хриплый и какой-то шипящий. — Народ ждёт. А роща не любит долгих споров. Прошу придержать ваши споры для Совета.

Он слегка наклонил голову, глядя на меня.

— Эригон Мирэйн, — добавил уже спокойней, — вам предстоит сказать слова от лица рода. Келир Арваэл, вам — от имени Совета. Всё остальное — потом.

Келир задержал на мне взгляд. В нём было что-то вроде обещания. Потом он отступил на шаг назад, вставая на своё место в центре.

Меня провели к краю трибуны, чуть левее тела отца. Я встал так, чтобы видеть и его лицо, и рощу, и толпу.