Джон замер.

— Мы можем просто поговорить?

— Конечно.

— Хорошо.

— А потом, если захочешь, я сделаю тебе массаж.

Момент истины. Я отошла от двери, накинула халат. Он не бросился к выходу. Я села на край кровати, похлопала по матрасу рядом. Он медленно подошел и сел.

— Уверен, что не хочешь выпить? Воды?

— Воды можно.

— Принесу. А когда вернусь, ты расскажешь, что происходит.

Я вышла, оставив его одного. Спускаясь по лестнице, ловила себя на мысли: а не этот ли он? Не из тех ли, кто верит, что может «спасти» меня? Это объяснило бы все вопросы: про одиночество, безопасность, мотивы. Скоро, наверное, предложит бросить работу, пообещает поддержку. Синдром «Красотки» еще до того, как мы переспали. Что ж, это было бы ново.

***

Я налила два бокала красного, которое принес клиент, и поднялась в спальню. Он уже раздет и лежал на кровати.

Ричард, двадцать три года, студент (я бы поставила на это). Пришел с деньгами, букетом заправочных цветов и бутылкой вина из супермаркета по акции «три за десять». Делал вид, что это эксклюзив.

— Вкусно, правда? — спросил он, с важным видом покручивая вино во рту.

— Обалденно, — соврала я, делая глоток.

— Если все пройдет хорошо… может, будем встречаться каждый день? — он смотрел на меня с идиотской надеждой.

Сейчас начнет просить скидку. Потом — бесплатно. Потом назовет меня своей девушкой, будет ревновать к клиентам и заговорит о свадьбе. Типично.

— Конечно, — сказала я. — Только цену обговорим, да?

Бинго.

Я забрала у него бокал и поцеловала. Глубоко, с языком. Лишь бы заткнулся.

***

— Что ты делаешь? — мой голос прозвучал резко в тишине спальни.

Я стояла в дверях со стаканом воды для Джона и пару минут наблюдала, как он роется в моем комоде. Он вздрогнул и обернулся, лицо — маска вины.

— Что ты делаешь? — повторила я, отставляя стакан.

— Думаю, тебе стоит уйти.

— Все не так, как кажется.

— Похоже, ты роешься в моих вещах.

— Ладно, похоже.

— У меня ничего нет.

— Я не собирался тебя грабить.

— Тогда что?

Он молчал, глупо переминаясь. Самое странное — я ему поверила. Грабители вели себя иначе — агрессивно, нагло. Он же выглядел… потерянным.

— Неужели вопросов было недостаточно? — спросила я мягче.

Я взяла стакан, протянула ему. Он принял с благодарностью. Я обошла его, села на кровать.

— Ты хотел узнать меня получше? — спросила я.

Он кивнул.

— Почему?

— Ты… интересная. То, чем занимаешься.

— Статью пишешь? Про проституток?

— Нет, честно.

— С другими девушками так делаешь?

Снова покачал головой.

— Я задала много вопросов. Хочешь, я начну раздеваться? — улыбнулась я.

Он покачал головой.

— Можно присесть?

Я подвинулась. Он сел рядом. Мы сидели в тишине. Странная, натянутая близость.

— Так что еще ты хочешь узнать? — спросила я наконец.

— Твоя семья… они знают, чем ты занимаешься?

ДО

Прошло еще три года. Юная девушка превратилась в девушку. Ей пятнадцать, и теперь она прекрасно понимает, что происходит, но понимание не делает это менее чудовищным. Невинная жертва, которая все еще получает удары — не только от того, кто приходил по ночам, но и от матери. Пощечина за пощечиной. Во рту — привкус, который уже невозможно смыть: спермы, лжи и предательства. Ее обзывают всеми возможными словами, кроме ее собственного имени. Шлюха. Потаскуха. Грязь.

Монстр, конечно же, растворился в ночном воздухе, исчез, как дым. После себя оставил лишь несколько личных вещей, липкие следы на простынях и смутное обещание «как-нибудь забрать остальное». Мать после его ухода не плакала. Она закипела. Молчаливая ярость копилась днями, а потом прорвалась — не на него, а на нее. На свою дочь. Живую улику ее собственного ослепления.

— Это была не моя вина! — крикнула девушка, прижимая окровавленную губу, которую рассекла материнская ладонь.

Мать не слышала. Или не хотела слышать. Ее лицо было искажено отвращением, в котором смешались стыд, гнев и паника. Она схватила школьный рюкзак дочери, висевший на спинке стула, и начала срывать с вешалок, выдергивать из комода носки, трусики, какие-то случайные вещи — все, что могло втиснуться в тканевые недра. Действовала рывками, сжав челюсти.

— Убирайся на хрен из моего дома, — прорычала она сквозь зубы, не глядя.

— Что? Нет… Мама, пожалуйста! Он заставлял меня! Ты должна понять!

— ЗАТКНИСЬ! Не хочу этого слышать! УБИРАЙСЯ!

Это была истерика вины, переплавившаяся в жестокость. «С глаз долой — из сердца вон». Легче изгнать напоминание, чем признать собственное предательство. Признать, что все эти годы она спала в соседней комнате, пока ее ребенка насиловали. Что предпочитала не замечать синяков под глазами, странной замкнутости, тихих ночных всхлипов. Теперь этот грех стоял перед ней во плоти — испуганная, трясущаяся девушка с ее же чертами лица.

Рюкзак, набитый кое-как, со звоном молнии полетел в дочь, ударив ее в грудь.

— У меня нет денег! Куда я пойду?!

Мать судорожно дернула рукой, срывая с пальца сначала обручальное кольцо, потом тоненькое с бриллиантом — подарок на давно забытую годовщину. Швырнула их на пол.

— Продашь! Тебе хватит! А теперь ВОН!

— Я не хочу уходить! — голос девушки сорвался на вопль, полный животного ужаса. Она бросилась к матери, пытаясь обнять ее за талию, вцепиться, как в последний оплот.

Та отшатнулась, как от прокаженной, и изо всех сил толкнула ее в грудь.

Девушка отлетела назад, споткнулась о порог собственной комнаты и вывалилась на лестничную площадку. Спиной ударилась о стену, воздух вырвался из легких со свистом.

— УБИРАЙСЯ! — крик матери пронзил тишину дома, ставшей вдруг чужой и враждебной.

— Но КУДА?! — всхлипывала она, поднимаясь на колени.

— Мне плевать! Чтоб духу твоего здесь не было!

Девушка замерла, прижавшись к стене, будто надеясь в нее впитаться. Тогда мать сама ринулась к ней, схватила за запястье — железной хваткой, оставляющей синяки — и потащила вниз по лестнице. Девушка вырывалась, цеплялась свободной рукой за перила, ее ноги бились о ступеньки.

— Нет! Мама, нет! Прости! Я буду лучше! Позволь мне остаться! Это не я виновата! — она рыдала, захлебываясь слезами и словами.

Мать не отвечала. Ее лицо было каменным. Подтащила ее к входной двери, одной рукой держа дочь, другой — дернула за ручку.

Холодный ночной воздух хлынул внутрь, обжигая разгоряченную кожу.

Последний толчок — и девушка очутилась на холодном бетоне крыльца. Рюкзак шлепнулся рядом.

— Мама…

Дверь захлопнулась. Резко. Окончательно. Щелчок замка прозвучал громче любого хлопка.

Она рухнула на колени, прижав ладони к холодной деревянной поверхности двери.

— Мама… открой… пожалуйста… — ее голос был едва слышен, детский, потерянный.

Из-за двери — ни звука. Только гул собственной крови в ушах и далекий лай собак.

Но чудовища, оказывается, не нужно было ждать в спальне. Они могли поджидать и тут, в холодной ночи, растворившись в тени разросшегося куста сирени.

Тихий скрип гравия под ногами.

Или, может, это просто ветер?