— Есть простейший способ выяснить, брешет ли Берский! — вмешалась Надежда Агафоновна и направилась ко мне. — Дай-ка руку, милочка.
Снова инициатива ускользала от меня, и я не понимала, как переломить привычный ход вещей. Протянула старой целительнице ладонь, краем сознания отмечая, как некрасиво дрожат пальцы.
По телу прошла волна тепла, и меня наконец перестало нервически колотить.
— Вот так-то лучше, милочка, — по-доброму улыбнулась мне старушка. — Уж не знаю, что за скачки упомянул Берский, однако как целительница могу ответственно заявить, что княжна Разумовская ни на ком скакать не могла в силу своей девственности.
Она успокаивающе похлопала меня по тыльной стороне ладони и повернулась к Борису Михайловичу:
— Глупейшая и крайне грязная попытка очернить невинную малышку, только что потерявшую отца. Впрочем, от вашего клана другого ждать и не приходится — у вас же у власти сильные, а не умные.
Я всегда знала, что Берских недолюбливают, но никогда не представляла масштабов этой нелюбви. Концентрация презрения и ненависти в их адрес просто зашкаливала. Оборотники почувствовали настроение толпы и сбились кучнее, ощерившись и враждебно глядя на Александра. Ни стыда, ни вины, ни раскаяния они не испытывали — одну лишь необузданную животную злость.
— Вы ответите за инсинуации в адрес моей дочери! — воскликнула мама.
— Знаете, Борис Михайлович, а ведь достаточно было просто промолчать. Даже если вы и провели ночь с какой-то дамой, разве можно заявлять об этом прилюдно? Или правда в том, что на самом деле вы ни с кем никакую ночь не проводили, а просто вводите нас в заблуждение?
Берский вспыхнул такой смесью ярости и обиды, что Аврора покачнулась и начала плавно оседать на пол — не выдержала накала. Её под локоть подхватил Дарен Врановский и помог устоять.
Александр тем временем расстегнул манжеты чёрной рубашки и передал Моране серые обсидиановые запонки, похожие на глаза во́рона. Медленно принялся засучивать рукава и сказал:
— Как защитник чести княжны Анастасии Разумовской, вызываю вас на поединок, Борис Михайлович.
Тот выдохнул лишь три слова:
— Лживая чёрная мразь!
— Прошу запротоколировать то, что если во время поединка вы, Борис Михайлович, перекинетесь в звериную форму, то я тоже буду вынужден применить магию, чтобы уравновесить шансы. И в таком случае выживет только один.
Окружающие синхронно отступили за пределы расставленных кругом столов — словно людское море отхлынуло к скалам стен, да так и замерло возле них.
Внутри импровизированного ринга остались лишь двое: взбешённый до крайнего предела Берский и спокойный, деловито засучивающий рукава Врановский.
Сердце забилось где-то в горле — мне вдруг стало отчаянно страшно за его жизнь. Пусть ростом он не сильно уступал амбалу оборотнику, но был раза в два легче.
Борис с презрением плюнул противнику под ноги и прорычал:
— Разумовских я не убивал, а твои доказательства — фальшивка!
— Да неужели? Тогда продемонстрируйте нам вашу вторую запонку, пожалуйста. И вы так и не ответили на вопрос, как она могла оказаться на месте преступления, если вы сами утверждаете, что всю ночь провели с дамой? Разве у княжны была возможность подкинуть её на место преступления? И как она могла знать о готовящемся убийстве? Из ваших слов получается, что она — как минимум соучастница, но, уж простите покорно, в это я поверить никак не могу. А вот вы, кажется, заврались, Борис Михайлович.
— Я никого не убивал! Но отказываться от шанса размазать тебя по паркету не стану!
— Не убивал? А разве это не стандартная схема Берских — вырезать всех мужчин и присвоить себе их беззащитных женщин? — звонко воскликнула Морана Врановская. — Разве не таким образом вы поступили при захвате Преображенска? Убили мужчин, а женщин пленили и ослепили, чтобы они не смогли сбежать от вас. Среди нас пока ещё живы свидетели тех событий!
— Я помню! Малая ещё была, но тот ужас прекрасно помню! — Надежда Агафоновна скрестила руки на полной груди, затянутой в бордовый жакет. — И бабонек ослеплённых помню, и как мой дед покойный, слава его имени, плакал из-за того, что оборотники с ними сотворили. Первый и последний раз во взрослой жизни плакал. Оттого лично я оборотников не пользую и никогда пользовать не стану. Хотя на вас всё и так заживает, как на нечисти.
Челюсть Бориса Михайловича выдвинулась вперёд, и он стал гораздо меньше похож на человека, напомнив дикое животное.
— За вами, Борис Михайлович, и личные грешки водятся. Разве не ваша банда мародёрствовала в Теньско́м, когда его жители спасались от наводнения в прошлом году? Хотя, кто знает? Быть может, у вас имелась благородная причина грабить затопленные дома? Быть может, вам не хватало на новые золотые запонки?.. — с презрительной насмешкой закончил Александр.
Берский неожиданно ринулся на противника стремительной лавиной тёмного бистра. Александр легко ушел с линии атаки и приложил оборотника ребром ладони по загривку, тут же отскочив в сторону. Тот впечатался в стол, снеся вазу с цветами. Хрупкие сухие лепестки рассыпались по кипенной скатерти.
— Говорят, женщин вы ослепляете и воруете потому, что добровольно ни одна с такими уродами жить не хочет, — продолжал издеваться Врановский, но его глаза при этом оставались холодными, как серый туман над топью.
Оборотник взревел, и его рык бестелесным зверем заметался под высокими сводами залы.
— Он добивается того, чтобы Берский обернулся… — прошептала сестра. — Но зачем⁈ Он станет неуправляемым и разнесёт здесь всё!
— Саша знает, что делает, — уверенно проговорил его названый брат Константин.
— А вот Берский, кажется, нет… — несколько отрешённо протянул Белосокольский.
Бой продолжался, и с каждой секундой Берский всё быстрее терял человеческое обличье. Уши вытянулись, каштановая грива вздыбилась, челюсти выдвинулись вперёд, нос сплющился, а глаза загорелись инфернальным огнём. Шея покрылась шерстью, слившейся с бородой, а та начала густеть и поднималась к самым глазам, пока линия роста волос сползала к бровям.
Преображение было плавным и в чём-то завораживающим, но неумолимым и ужасающим, как медленное почернение вод перед атакой ядовитой рака́тицы.
Александр всеми силами избегал прямого контакта и захвата. Полузверь Берский кидался на него, как одержимый, но Врановский каждый раз ускользал неуловимой тенью прямо из его лап.
Пока ускользал.
Когда Берский полоснул воздух лапищей с тёмными, сверкающими на волосатой ручище когтями, Александр процедил:
— А ведь я предупреждал!
Его собственная тень вдруг распалась на сотни сгустков — живых и матово-чёрных. Они ринулись к противнику и окружили его плотным кольцом. Берский поначалу даже не отмахнулся. Какой вред могли причинить тени махине из мышц, когтей и клыков? Он снова кинулся на Врановского, замахнулся и ударил. Когти скользнули по чёрному шёлку рубашки, но Александр умудрился уйти из-под удара и выставил перед собой обе руки, из которых в сторону оборотника хлынула чистая, концентрированная мгла. Она залила сверкающий паркет, расползлась по фигуре Берского, обволокла его целиком, а затем скользнула ему в рот. Он судорожно попытался содрать с себя эту мглу, захрипел и забился в попытке сопротивления, перешедшего в агонию.
Его жуткие эмоции — бешеная злость, желание жить, нечеловеческая ненависть к Врановскому — смешались в ядовитый коктейль и расплескались по комнате, отравляя её кислотой смерти и усиливая горечь полыни.
Аврора повисла в руках Дарена, мама прикрыла глаза и покачнулась, опираясь на Виктора, а я стояла, дрожа всем телом, но не отворачиваясь от свершившегося правосудия.
Знала: если бы не Александр, Берский уволок бы меня в свой клан ещё вчера. Да, отец с Иваном остались бы живы, но надолго ли?..
Я перевела взгляд на Александра. В его позе не было ни торжества, ни надменности, ни бахвальства — лишь уверенность и спокойствие хищника высшего порядка. Такого, который предпочитает охотиться на других хищников, а не на беззащитных травоядных.
