Судя по всему, дом, который мне достался в наследство, для зимовок предназначен не был, не больше чем простое охотничье укрытие. Забыв про все свои планы я только и делал, что остервенело гнал самогон, заготавливал спирт, да время от времени выбирался в лес, когда за мхом, когда за корой или к речке за рыбой. Тот небольшой схрон, что указал мне Петр, оказался забит всякого рода пожитками, оружием, серебряными и золотыми украшениями, железом, бронзой. Я подстраховался, и чтобы не оставлять следов в лесу к тайнику, просто перенес все содержимое в хижину и спрятал в подпол. Некоторые, особо приметные золотые предметы и украшения я переплавил в слитки, не заботясь об их художественной ценности.

Порой от одиночества хотелось реветь диким зверем, но я не мог переступить в себе какую-то грань, собраться с духом и опять отправиться в город. Припасов собрали достаточно. В деревне, что ютилась в десятке километров от болота, всегда можно купить зерна и мяса, и овощей. По лесу я бродил с сулицей, не той с которой меня встретил Петр в первый день нашего знакомства, а с той что хранилась в тайнике. Этой сулицей, я однажды, в конце декабря, забил кабана. Сулицу сломал, оторвалось крепление. Вышло случайно, но забил я его по неопытности не ближе к дому, а как раз километрах в двух от деревни.

Вот с этой то добычей, я и явился в знакомое селение, где жители меня уже знали.

Еремей, дед, что пару раз сторговал мне ржаное зерно, встретился у колодца.

— Никак хряка забил⁉ — спросил дед, глядя на меня из-под опушки кургузой шапки.

— То его вина, дороги не уступал.

— Оно и видать, что коса на камень, бык на быка в бока рога.

— У тебя семья большая, Еремей, помоги съесть добычу.

— Во двор волочи, я пойду метелку выломаю, след замету. Сдюжим твоего хряка.

В доме у Еремея, мне очень нравилось. Изба казалась очень теплой, уютной, хорошо сделанной. На всю округу дед славился тем, что слыл знатным плотником. Дома рубил, учеников держал. Из самой Рязани, ему в подмастерья, отроков приводили. На вид, старику лет шестьдесят. В доме еще молодая женщина лет двадцати трех, не больше, да трое ребятишек, двое сорванцов, погодков лет пяти, да девчонка лет трех. Ученики Еремея жили в доме священника и только днем приходили к нему.

Вдвоем с дедом мы занесли кабана в хлев, подвесили на деревянной распорке. Больше часа занимались разделкой туши.

— Молодая у тебя жена дед Еремей. Небось, все мужики в деревне завидуют.

— Вот скажешь тоже Аред. Тьфу на тебя! Куда мне с такой молодой бабой совладать. Сына моего покойного женка, Ефросинья. Внучат моих мать. Вдовая она, моим хлебом жива.

— А что же сын твой?

— А как с Рязани гарь сошла, так и подался он в строители. Княжий ключник Ефим тогда зазывал стены ставить, да не уберегся. Бревна со сплава брал, да его и подвалило. Пока все бревна вынули, закрепили, он ужи захлебнулся.

Прищурив один глаз, дед посмотрел на меня и ехидно улыбнулся.

— А ты к чему спрашиваешь, уж не позарился ли?

— Да что ты, подумал только что твоя жена такая молодая.

— Сидишь у себя на болоте сычом, лихо терпишь. Мужики в ту топь и не ходят даже. Бабы про тебя, Ареда, худое говорят. Ходит слух что в Черемных горах, где обезова пристань, ходил волк, да люд драл. Сказывали, что с Аред-валыкай с болот, оземь бьется в волка оборачивается.

— И ты в эти сказки веришь?

— Я-то вижу, что ты хряку в бок сулицу пихнул, а сюда пришел только с добычей. А кто видел, так и решат, что загрыз кабана.

— Ох, и суеверный же вы народ! Ну и загрыз если, тебе то старику мне на кой его нести?

— А вот потому и нести что вдовая баба у меня в доме.

— Да, тут ты прав, это я как-то не подумал, да и не знал я.

— Коль Аредом слывешь, то и знать должен был.

— Да Артур мое имя, а не Аред.

— Имя твое мне не ведомо, да вот только аредом у нас зовется тот, кто злое помышляет, людей сторонится, ворожит, требища да храмы стороной обходит. Да при стати твоей бобыль к тому же. Росту в тебе аршин вон на Давыда бортника свысока смотришь, а он, Давыд-то в княжьей рати сотником был. Быка наземь валил да треножил.

— Да уж, силой да ростом меня бог не обидел, да только проку-то. В дружину я не охотчий, в ремесленники тоже не пришелся. Василь, кузнец Рязанский чуть ли ни взашей, из кузни выпер. А что до баб, так я и подойти боюсь. А ну как жена чья окажется, опозорю и ее и мужа, наживу себе проблем. Не ведаю я как строго у вас с этим делом, вот и сторонюсь от греха подальше. Вот как лед сойдет, двинусь вверх по реке, в Москву, иль в Коломну.

— Ты смотри, как бы тебя до весны люд не достал, они хоть и стороной болото обходят твой след легко видят, куда ходил, что делал, все про тебя знают.

— Вот ведь партизаны! Им любопытство, а от болот все зверье распугали!

— Много волчьих следов у болт твоих. Вот на тебя и думают. В тех краях топь пропащая, только в крепкий мороз и можно пройти.

— Да уж, везет мне, как утопленнику, клички да погоняла ко мне так и липнут.

— Да уж и про твой меч, что ты выковал, слух ходит. Поговаривают, что Василь, когда его за тобой доделал, при люду на воротах гвозди срубил. В монахи он нынче подался, Василь-то, его кузница при дворе епископа у боярина за долг взята.

— Ну Еремей, ты как информационное агентство! Тебе бы диктором на радио работать в службе новостей.

Дед только выпучил глаза, когда я громко смеясь представил себе, как голос Еремея звучит в радиоприемниках. Это я уже привык к здешней речи, научился произносить слова, хорошо понимаю смысл. А в двадцать первом веке такие дедовские байки будут восприниматься как иностранная речь, или откровенный стеб вперемешку с воровской феней.

Не смотря на все то, что дед наговорил, относился он ко мне не плохо. Старый, мудрый партизан давно понял, что чужаку не просто привыкнуть и устроиться. Вот и не верил во все те небылицы что народ сочинял. Он и Аредом то называл меня больше по привычке, мое настоящее имя местные даже не трудились выучивать да выговаривать.

Мы разделали кабана, прибрали в хлеву. Я уж было собрался выпросить у деда еще полмешка зерна да уйти, как Еремей сам пригласил меня в дом.

— Время позднее дед, что люди подумают, если я у тебя останусь? — запротестовал я.

— А что они обо мне подумают, если я тебя одного в ночь отпущу на болото⁉

— Да первый раз что ли? Снег кругом, луна, светло как днем.

— Да не кобенься ты валыкай, ужин стынет, ступай уже в клеть. У меня гости не часто бывают. Кто ни явится в первую очередь в дом Давыда и правят. У него и двор больше, и четыре девки на выданье. Холопов полста, да няньки с бабками.

Даже в доме у Еремея я чувствовал себя немного неуютно. Мне внове были все здешние традиции и обряды. Деревенские устои на стыке языческих обрядов и недавно пришедшего христианства. Даже в музеях, в реконструированных избах я не видел ничего подобного. Дом Еремея был очень хорош. В двадцать первом веке такой бы оценили по достоинству. Бревна все как на подбор, подогнаны идеально. Ни одна половица ни скрипнет, ни одна балясина на перилах не шатнется. И это все без единого гвоздя, без клея. Да, к началу третьего тысячелетия мастера обмельчали.

Время было уже позднее, за полночь, когда мы с дедом наконец наговорились. Уж давно мирно спали и дети и Ефросинья. Еремей проводил меня через сени к сеновалу. Там было на удивление тепло и очень приятно пахло. Скот хоть и находился здесь же, почему-то совершенно не беспокоил.

Я никогда в своей жизни еще не спал на сеновале. За то время пока мы сидели в светелке, моя одежда высохла, нагрелась, и поэтому ложиться спать мне было вполне комфортно. Я поднялся наверх, утоптал себе уютный пяточек, удобно устроился укрывшись балахоном что носил вместо овечьего тулупа, который оказался невыносимо жаркий и неудобный, и почти сразу уснул.

Проснулся от того, что в стороне от большой клети зашуршало сено. В какой-то момент я подумал, что это крысы, или кот охотится. Но нет, в тусклом свете, попадающем на сеновал через единственную отдушину мелькнула фигура человека.