— То есть вы хотите сказать…

— Что нужно уметь разговаривать. Посмотрите на достаточно спорный договор о Западном Берлине. Сколько копий было сломано вокруг него в конгрессе и за закрытыми дверями.

В глазах ведущего появилось неприкрытое любопытство:

— Скажите, было много противников самого успешного пакта в Европе после войны?

— Разумеется, — бывший Государственный секретарь оседлал своего любимого конька. — Не все политики могут смотреть дальше собственного носа. Я понимаю, что их заботят в первую очередь интересы американцев. Но кто им мешает объяснить своим избирателям, что такие договоры заключаются во имя будущего. Чтобы и нынешние американцы, а также их дети не воевали за чужие интересы далеко от дома.

— То есть вы считаете, что наши интересы в Европе выглядят совершенно иначе?

— По моему глубокому убеждению мы должны присутствовать там в экономике и культуре. Пока же видим совсем иное. Все эти лимитрофы вроде Норвегии стучат по столу и требуют вмешательства американских вооруженных сил. За что нам воевать? За дикие острова, где кроме белых медведей, никого нет? Вы хотите пролить там свою кровь?

Ведущий подыграл:

— Я? Нет! Но Германия…

— Послушайте. Мы и англичане вывели свои войска из Западного Берлина. Советы отвели свои. В самом Берлине были произведены выборы. И что изменилось? У жителей Берлина появилось больше возможностей. Они сполна используют лучшие стороны двух экономических систем. Вы давно там были? Это процветающий европейский город, в котором, кстати, зарабатывают и американские бизнесмены. И это не стоило нашему бюджету ни цента! При Форде могли бы продвинуться дальше и вывести войска из ФРГ. Брежнев, в свою очередь, предлагал вывести советскую армию из Восточной Германии. Он много чего предлагал Джонсону. Кое-что нам удалось осуществить, но все мы не успели. К сожалению, следующие администрации похерили наши намерения. Конфигурация сил в Европе могла выглядеть иначе. Сейчас мы имеем враждебную к нам Францию, ослабленную кризисом Британию. Западную Германию также постоянно трясет от политических конфликтов. Что мы там забыли?

— Помню. Но не были ли те предложения ловушкой со стороны Советов?

Ведущий нагнулся к гостю. На лице Дина Раска читались сомнения, но он решился.

— Брежнева сложно склонить к подписанию чего-либо. Это я говорю, считаясь с прошлым и нынешним опытом. Он любит оставлять себе пространство для маневра. Но если мы договорились, то он свои обещания выполняет на сто процентов. Уже не раз убеждались. Так что вопросы в данном случае не Советам, а к республиканским администрациям. Какого черта они даже не пытаются договариваться!

Ведущий или так отлично играл, или не мог сдержать эмоций. Наконец-то, на его канале настоящая политическая сенсация. Наверняка многие сейчас в США прильнули к экранам. Кто-то аплодирует, кто-то проклинает. Но разве не работа президента — служить своей стране, а не собственной идеологии?

— Спасибо за откровенность, Дин. Какие неприятности можно ожидать в ближайшее время?

— Они уже с нами. Цены на бензин и электричество взлетели вверх. Вскоре поднимутся расценки на продовольствие. Нашу страну ждут непростые времена.

— Печально слышать. Но мы ведь такое уже проходили?

— Вы правы. Но успех тогда дался нам дорого. Мне хочется, чтобы Америка вышла из всех потрясений с меньшими потерями.

— Тут я с тобой согласен. С нами был бывший Государственный секретарь при администрации президента Джонсона Дин Раск!

Глава 18

12 марта 1973 года. Центральный дом литераторов. Удар по прошлому

— И я продолжаю утверждать, что рассказано далеко не все! Вы все равно скрываете от народа правду!

Кричащий с места человек носил странную бороду. Она ему совершенно не шла. Тонкое лицо интеллигентней смотрелось бы без нее. Но ему в какой-то момент захотелось всемирной славы, и возможно, что он списал образ с одного великого писателя. Не самые умные в Союзе литераторы не увидели вовремя в его душе черноты и поддержали. Может, он и не был в ней виноват. Так уж судьба сложилась. Но это не повод ломать чужие. Его опусы вышли в толстых журналах, пошли по рукам, затем начальство запоздало опомнилось. Но раздался окрик Генерального. По какой-то причине он отказался прессовать бывшего зэка. Того даже выпустили заграницу, не отобрав паспорт.

Тут же среди коллег нашлись завистники, пошли слухи о работе Исаевича на органы. Но цепь развернувшихся после событий быстро затмила тот скандал. Отъезд многочисленной диаспоры, партийная чистка мастодонтов культуры. Резкий переток части печатающих ресурсов на фантастическую и научно-популярную литературу. Откровенное покровительство Генсека «деревенщикам» и «лейтенантской прозе», и неприятия части выходцев «Оттепели» внесли дополнительное замешательство. Хотя ни репрессий, ни прочих выводов для тех не последовало. В узком кругу людей художественного слова отмечали, что нынешний режим самый гуманный их всех, что были при советской власти. В писательской среде открыто заговорили о кризисе.

Что до Солженицына, то в какой-то период против него в Союзе прошла волна. Михаил Александрович Шолохов отмечал в своем письме:

— Прочитал «В круге первом» и «Пир победителей» Солженицына. Поражает бесстыдство автора. Солженицын выставляет напоказ позу этакого «правдоискателя» и со злостью и остервенением указывает на ошибки, допущенные Советской властью и партией начиная с 30-х годов'. Форма произведений откровенно неумна. О содержании и говорить нечего. Все командиры либо конченые подлецы, либо колеблющиеся и ни во что не верящие люди. Напрашивается вопрос: как при таких условиях батарея, в которой служил Солженицын, дошла до Кенигсберга? Или только персональными стараниями автора?

И дальше к Солженицыну у Шолохова возникают законные вопросы. Почему в «Пире победителей» осмеяны русские солдаты? Мало того, изменники власовцы вовсе представлены некими героями, выражающими чаяния русского народа. Конечно, это вопросы риторические. С Солженицыным и так для умных людей многое было понятно. Но Шолохов был более чем резок в своем письме:

— У меня одно время сложилось впечатление, что Солженицын — душевнобольной человек, страдающий манией величия. Я не психиатр и не мое дело определять пораженность психики Солженицына, но если это так, то злобному психу, потерявшему разум, нельзя доверять перо.

Письмо в секретариат Союза писателей вскоре вышло за круги литераторов, и снова пошли слухи.

Но жару добавил идейный враг советской власти Варлам Шаламов.

— Что он знает о лагере? Где он сидел? В шарашке? Лично он этого не пережил. Потому и вышла вещь подсахаренной… Хотел бы Солженицын, чтобы «Колымские рассказы» вошли в сознание читателей так же, как его «Архипелаг ГУЛАГ»? Не уверен. Войнович подметил, что для Запада Александр Исаевич был невероятно авторитетен и потому мог бы поспособствовать широкому изданию «Колымских рассказов». Мог бы, но делать этого не стал. Не захотел!'

Затем бывший заключенный с Колымы добавил хлестко:

— Деятельность Солженицына — это деятельность дельца, направленная узко на личные успехи со всеми провокационными аксессуарами подобной деятельности.

И самое чудесное началось заграницей. Ряд левых изданий разродились разгромными статьями, где указывали ряд нестыковок его романа «Архипелаг Гулаг». Они утверждали, что получили от компартии СССР подлинные документы тех страшных времен. То есть обвинили Солженицына во лжи. Писателю пришлось оправдываться, ибо ссылки на козни МГБ не работали. В Советском Союзе за несколько лет не было посажено ни одного писателя. Да и у самого Солженицына оставался советский паспорт. Литератор на время ушел в тень, но тщеславие его опять подвело. Он согласился приехать на историческую конференцию. Препятствий ему никто не чинил.