Вернее, не сон, а видение, подобное тем, что нисходило на древних пророков. Он стоял перед облаком светящегося тумана. Было трудно дышать, трудно держаться на ногах. Больше всего хотелось упасть ничком и прикрыть голову руками. Но он знал, что нужно стоять и слушать.

Раздался голос. Он шел из облака. Низкий, густой, пробирающий каждую жилку, сотрясающий каждый сустав. Голос наполнил все тело, как вода наполняет стакан. Дышать стало почти невозможно, Гирш закрыл глаза, пытаясь разобрать, что говорит голос. Слов он не различал, но смысл сам собой стал возникать в его голове.

– Если женишься на Тирце, она забеременеет после первой же ночи. С беременной женой ты не поедешь в Аргентину. Не поедешь и с маленьким ребенком. Вслед за первым ребенком родится второй, за ним третий. Чтобы заработать на хлеб, придется с утра до вечера сидеть в мастерской. Будешь ли ты счастлив? Возможно. Но другим счастьем.

Так же как древние пророки Израилевы, Гирш безраздельно поверил голосу. А это значило, что лужа перед вокзалом станет его морем, а чахлая рощица за околицей заповедными лесами. Про Аргентину надо было прочно забыть.

– Я не хочу такого счастья, – прошептал Гирш. – Я хочу в Москву!

Урядника он подкараулил по дороге на обед. Дневную трапезу власть вкушала только у себя дома, для аппетита и хорошей работы желудка принимая от ста до ста пятидесяти граммов водки, пунцово настоянной на рябине. После трапезы урядник почивал около часа, а отдохнув и преисполнившись служебного рвения, возвращался к защите порядка и спокойствия.

– Чего тебе? – буркнул он вместо ответа на приветствие.

Его организм уже начал выделять желудочный сок, и задержка отрицательно влияла на запущенный процесс пищеварения.

– Ваше благородие меня не помнит?

– Я помню всё и всех, – назидательно произнес урядник. – И тебя, умелого шельмеца, в особенности.

– Ваше благородие, помогите выправить паспортную книжку.

– Приходи в участок, там и поговорим, – ответствовал урядник, делая шаг в сторону дома.

Его язык и нёбо трепетали от предвкушения сладкого ожога рябиновкой, и любое промедление было нежелательным.

– В участке не получится, мне еще нет восемнадцати, – негромко произнес Гирш. – И в книжке надо написать, что я караим.

– Чего-чего? Это еще кто такие?

– Народ такой. Похожий на евреев, но не евреи. В Крыму живет и в Литве.

– А ты к ним какое отношение имеешь?

– Самое прямое. Я караим. Мои родители из Троков. Так и нужно указать.

– Хм, – прочистил горло сразу все понявший урядник. – Значит, ты толкаешь меня на служебное преступление. А тебе известно, что за такое бывает?

– Почему преступление? Я боялся плохого отношения со стороны евреев и поэтому скрывал свое происхождение. Но в паспортной книжке должна быть указана правда. А правда вовсе не преступление.

– А мне откуда известна твоя правда?

– Так вы же знали моих родителей! Видели их документы, которые потом потерялись.

– Хм-хм-хм, – прокашлялся урядник, не ожидавший такой прыти от подмастерья. – Ладно, пострел. Только учти, правда – товар редкий и стоит дорого.

Урядник сделал многозначительную паузу и назвал сумму, равную половине отложенных Гиршем денег.

– Хорошо, – ответил тот, – только мне бы поскорее.

– Скоро только поп с попадьи слезает, – пошутила власть. – Давай деньги, разберемся.

– С собой нет, скажите, куда принести?

– После обеда пойду в участок, жди меня на этом самом месте, – произнес урядник и, решительно отодвинув просителя, поспешил к обеденному столу.

Спустя две недели Гирш сидел у окна московского экспресса и наблюдал, как сквозь глубокую синеву подступающего вечера отплывает в сторону и пропадает из виду Бирзула. Мечта сбывалась, причем именно так, как он себе представлял.

Но ни счастья, ни даже небольшой радости Гирш не испытывал. Бирзула уже не казалась ему постылой, скорее наоборот, он покидал уютные, вымеренные шагами улицы детства, оставляя спокойную, привычную работу и любящую его девушку. Туман поджидающей неизвестности пугал, поглощая все мысли.

Мечтая о бегстве в Москву, он не думал, что тревога станет главным сопровождающим его чувством. Всматриваясь в ночь за стеклом, он на разные лады представлял свой первый день в Москве, и чем больше он размышлял, куда пойти и с чего начать, тем больше нервничал.

Филактерии и молитвенник Гирш оставил в Бирзуле, а вместе с ними все формальности еврейской жизни. Все его имущество легко поместилось в солдатском парусиновом вещмешке, который Гирш давно приобрел у старьевщика.

«В Бога я верю, – думал Гирш. – Но не в запреты. Если будет кошерная еда – хорошо. Не будет – стану есть некошерную. Если получится отдыхать в субботу – буду отдыхать. Не получится – стану работать. В синагогу – ни шагу. Там сразу пристанут с расспросами. И откуда приехал еврей? А где твои родные? И чем ты собираешься заниматься в Москве? Нет уж, увольте.

К караимам еще опаснее соваться. Они меня в два счета выведут на чистую воду. Надо найти спокойное место, какую-нибудь работу и осмотреться. Через пару месяцев многие двери откроются, тогда и буду решать, как устраиваться дальше».

Из окна тянуло холодом, от гулявшего по вагону сквозняка дрожал и бился язычок свечи в фонаре, зажженном проводником. Было неуютно и страшно, но выбора не оставалось – жить в Бирзуле Гирш больше не мог.

Выйдя из Брянского вокзала и подивившись неказистости унылого одноэтажного здания, он оказался на площади, засыпанной снегом. День был безветренным, снег валил густыми хлопьями. В южной Бирзуле такой снегопад Гирш видел один или два раза за всю свою жизнь. Обойдя галдевших извозчиков, зазывавших богатых пассажиров и не обративших на него ни малейшего внимания, Гирш пошел по Большой Дорогомиловской улице.

Он много думал о том, с чего начать жизнь в Москве. Первый шаг был прост: снять номер в дешевой гостинице. Все его пожитки умещались в заплечном мешке, руки были свободны, и он шел, спотыкаясь на скрытых под снегом буграх, не отрывая глаз от прохожих и витрин, высматривая гостиничную вывеску.

Все вызывало его интерес и удивление: многоэтажные дома, сани с важными господами, извозчики в синих армяках, толстых овчинных полушубках и мохнатых шапках. Такого количества хорошо одетых людей Гиршу еще не доводилось видеть.

Витрины московских лавок потрясли его воображение. Сколько в них было затейливо разложенной всякой всячины, о предназначении доброй половины он не имел малейшего понятия. Зазевавшись, он поскользнулся и налетел на разносчика с тюком на плече.

– Рот закрой, деревня, – рявкнул разносчик. – Смотри по сторонам!

С перепугу Гирш свернул в первый проулок и спустя несколько минут оказался в другой Москве. Сплошная полоса заборов разделялась деревянными домишками и запертыми воротами. В узких окошках багровыми пятнами отсвечивали лампадки. Источавший зловоние снег был покрыт рыжими пятнами конской мочи. В этом проулке не было снегопада, и жизни, похоже, тоже не было.

Испугавшись, Гирш развернулся и что было сил бросился обратно. Лишь снова оказавшись на Большой Дорогомиловской, услышав шум толпы, скрежет железных полозьев саней по булыжникам, там и сям выступающим из-под снежного покрова, фырканье лошадей и окрики извозчиков, он успокоился.

Теперь Гирш шел осторожно, внимательно глядя на прохожих. Гостиницы, которые попадались, выглядели дорогими. Но он знал, что в Москве сотни постоялых дворов, надо только набраться терпения.

Перед особо привлекательными витринами он останавливался, почти прижимаясь к стеклу, чтобы занимать поменьше места на тротуаре и не мешать спешащим по делам москвичам. Двигались тут быстрее, чем в Бирзуле, видимо, всяк был занят каким-то делом и выходил на улицу не просто прогуляться, а с определенной целью. Это вполне укладывалось в представление Гирша о большом городе и вызывало уважение к его обитателям.