Но описания улиц, накрытых туманом, барж на Темзе и даже грязи в сточных канавах пробудили в нем беспокойство. В Гирше проснулось желание услышать английскую речь и повидать, ну если не Лондон, то хотя бы Одессу. На улицах портового города, несомненно, можно встретить британских моряков.
От Одессы его отделяло несколько часов поездом, но Гирш никак не мог отважиться на поездку. Он родился и вырос в Бирзуле и дальше окрестных деревень никогда не выбирался. Что он будет делать в Одессе, куда пойдет, выйдя из вокзала, где заночует? Посоветоваться было не с кем. Все знакомые Гирша тоже никогда не покидали Бирзулу.
Гремучая смесь нереализованного желания и страха совершить поступок толкала Гирша на обидные размышления.
«Что из тебя получится в итоге? – спрашивал он себя и тут же отвечал: – Да ничего! Держишь в плотно стиснутых зубах сапожные гвоздики, а за ним шесть языков. Ты способен только вколачивать эти гвоздики в подошвы. А все потому, что трус. Трус и неудачник. И место твое за сапожным верстачком. Тут ты и проведешь всю свою жизнь».
Работа приносила хоть временное, но забытье и вместе с ним успокоение. Гирш вгрызался в подошвы, каблуки и стельки с яростью настигшего добычу волка. Реб Залмен не догадывался об истинной причине рьяности подмастерья, ему, честно говоря, не было большого дела до того, что таится в голове Гирша. Людей он рассматривал только с точки зрения полезности.
Как помощник, за гроши выполняющий море работы, Гирш был весьма полезен. Еще более полезным он мог оказаться в роли зятя. А глубже реб Залмен не вникал. Не мог или не хотел, это уже не важно. Учение, во всем своем великолепии, тайнах и глубине, лежало вне его жизни. Со стороны он выглядел простым сапожником, три раза в неделю дремлющим на уроках по Талмуду. На уроки он ходил не по желанию, а лишь потому, что так приучили в детстве. Отец его засыпал на уроках Торы, и дед, и прадед.
Реб Залмен пребывал в полной уверенности, что достойно несет бремя, возложенное на него Всевышним. Такая жизнь представлялась ему простой и честной, а мысли о том, что кому-то она может казаться плоской, он решительно выметал из головы. Сапожник реб Залмен пребывал в святой уверенности, что живет правильно, и намеревался передать эту уверенность, вместе с привычками и заведенным распорядком календаря, дочерям и внукам.
Поначалу реб Залмен поручал Гиршу простую работу: поменять стершиеся набойки, выправить каблук, залатать прохудившуюся подошву. Шло время, и потихоньку он стал перегружать на ученика то, что всегда делал сам. Спустя несколько лет у реб Залмена вдруг образовалось свободное время, он мог уже не давиться во время обеда, а неторопливо опорожнять принесенную женой кастрюльку. А потом, раздув самовар и развернув газету на идиш, минут сорок спокойно изучать новости, запивая ароматным индийским чаем с обязательной долькой лимона.
Заваривать чай Гирш научился у реб Залмена, вот только наслаждаться им в первые годы ученичества удавалось лишь вечером, покончив с основной массой ежедневных заказов. Гирш почти не уходил из мастерской. Дома его не ждала семья, друзьями он не удосужился обзавестись, уроки в синагоге его тоже не привлекали, а чем сидеть в сарайчике, лучше оставаться в мастерской.
С работой было просто: каблуки, подметки, шнурки, гвоздики и дратва безмолвно подчинялись его воле. Ах, если бы и все другое в его жизни так же послушно склонялось перед его желаниями… Но об этом оставалось только мечтать.
Столовался Гирш тоже у реб Залмена. Его жена, экономная Ента, кормила всю семью и заодно подмастерье чрезвычайно скудно. Нет, от голода никто не страдал, но хороший аппетит не покидал их ни на минуту. Кроме субботы: в этот день Ента не экономила, и Гирш отъедался за всю прошедшую неделю и старался наесться на всю будущую.
Получалось плохо, но зато за столом они проводили по несколько часов, потому что семья сапожника отъедалась точно так же. Реб Залмен изрядно украшал эти часы своими рассказами. Говорить он любил и умел, поэтому любой мелкий случай из жизни превращался в увлекательную историю, полную смысла и назидания.
Родился реб Залмен в Вильне и, по его словам, до девятнадцати лет учился в ешиве.
– Наша ешива была в Шнипишкес, районе Вильны, неподалеку от Кальварийского рынка, – рассказывал реб Залмен. – Ай, какие яблоки продавались на этом рынке! Во всем мире не сыскать таких яблок!
– А чем наши плохи? – ревниво возражала уроженка Бирзулы Ента.
– Ваши не плохи, но не идут ни в какое сравнение, – отвечал реб Залмен жене, из-за которой он оставил Вильну и оказался за тысячу верст от родного города.
Соломон, отец Енты, в то время зажиточный торговец зерном, решил добыть себе ученого зятя. И не откуда-нибудь, а из самой Вильны, центра еврейской мудрости.
– Ладно, я – простой еврей, с трудом разбирающий слова молитв, – повторял он жене. – Зато зять у нас будет раввином. И его дети тоже, и после нашей с тобой смерти их поминальные молитвы помогут твоей и моей душе пробиться через закрытые для неучей небесные врата.
– Разбежится ученый парень жениться на нашей Енте, – возражала жена. – Возьмет большой разгон.
– Разбежится, да еще как, – отвечал Соломон, за годы, проведенные в торговле, свято уверовавший, что все на свете можно купить. Ну если не все, то почти все, а уж ученого зятя так запросто.
А Ента, ох, Ента, брюнетка, с пышными вьющимися волосами, большими глазами угольно-черного цвета и ямочками на нежно-розовых щеках. Ее ослепительно белая кожа выглядела бархатистой, в маленьких ушках теплились золотые сережки с блестящими камушками. Одежда сидела на Енте аккуратно и гладко, да так, что при всей скромности фасона, присущего добродетельной дщери Израилевой, не скрывала волнующих форм. В сочетании с солидным приданым Ента должна была сразить наповал любого жениха.
Когда пришло время беспокоиться о поисках достойного претендента в зятья, Соломон без долгих разговоров поехал прямо в Вильну. Узнав в привокзальной синагоге, какое учебное заведение считается самым лучшим, он отправился в Шнипишки и попросил увидеть главу ешивы.
Секретарь, услышав южный диалект идиша и увидев, с какой пышной вульгарностью разодет проситель, холодно осведомился о цели посещения. Соломон почувствовал, что на него смотрят, как на муху в пасхальном бульоне.
Он не ошибся: секретарь намеревался записать адрес незнакомца, уведомить, что его известят о времени визита, и, разумеется, выкинуть адрес, будто муху из бульона, как только этот разряженный павлин выйдет за порог. Но то, что произнес павлин, резко изменило его планы.
– Я хочу сделать пожертвование на ешиву, – солидно произнес Соломон. – Крупное пожертвование.
Соломон не любил расставаться с деньгами, но за хороший товар надо хорошо заплатить. То, что покупается по дешевке, в конечном счете всегда оказывается завалью.
Не без внутренней ухмылки он наблюдал, как на глазах переменилось лицо этого надменного лытвака.
– Глава ешивы сейчас ведет урок, – нормальным голосом произнес секретарь, еще несколько секунд назад не ставивший ни во что незваного посетителя. – Когда он закончит, я передам ему вашу просьбу.
Соломона провели в кабинет главы ешивы и подали чай с медовым пряником.
«Эх, – думал Соломон, не спеша отхлебывая жидкий ешиботний чаек, – жаль, что жена не видит, как начинают свой разбег виленские мудрецы».
Глава ешивы выглядел точно так, как должен был выглядеть глава ешивы: долгополый сюртук, седая борода до пояса, черная шляпа, острый взгляд и вежливая, осторожная речь.
Соломон начал прямо с дела. Вытащив солидную пачку ассигнаций, он положил ее на стол перед главой ешивы.
– Ваше щедрое пожертвование поможет нам поменять лавки в ешиве, – произнес глава ешивы. – Мы давно намеревались купить более широкие и теперь, с вашей помощью, сумеем это сделать.
– А простите, зачем нужны более широкие лавки? – не удержался Соломон.
– Для того, – радушно пояснил глава ешивы, – чтобы ученик, если начнет дремать во время учебы, не уходил в спальную комнату на несколько часов, а ложился прямо на лавке. Спал четверть часа и возвращался к Талмуду. Разумеется, часть заслуг этой непрерывной учебы пойдет и на ваш счет, уважаемый реб?.. – Он вопросительно поднял брови.
