Как-то раз после очередной затрещины Гирш утащил из кухни небольшой, но остро заточенный ножик для разделки мяса и стал носить его в кармане. Случай не замедлил представиться. Пришлый вынырнул из-за угла, когда Гирш возвращался из хейдера, и ленивым движением сорвал с него шапку.
– И спинжак сымай, и сапоги, – велел хлипкий мужичонка, ростом немногим выше Гирша. Он был уверен в своей безнаказанности, небрежно покручивая на пальце шапчонку уродливого жиденка.
Гирш засунул руку в карман, крепко сжал рукоятку и, вытащив нож, всадил его в плечо мужичонки. Кровь брызнула, попав пришлому в лицо. Он уронил шапку, зажмурился, схватился за рану и заорал дурным голосом. Гирш подхватил шапку и помчался домой.
Он не высовывал нос до следующего утра, в страхе ожидая то ли городового, то ли мужичонку с другими пришлыми. Но никто не пришел. И утром по дороге в хейдер было тихо. Гирш еще несколько дней носил нож в кармане, но больше никто к нему не приставал. Пришлых не убавилось, но они перестали его замечать. Ударом ножа он словно отогнал от себя облако, притягивающее к нему желающих позабавиться.
На станцию пришлых не пускали, там было чисто, спокойно и главное – интересно. Гирш наблюдал за поездами так, как театралы наблюдают премьеру спектакля. Их прибытие и отправление вызывали у него приливы радости. Прокрутка красных колес, клубы пара, мощные очертания черных корпусов паровозов, увенчанных, словно короной, дымящейся трубой, веселое мелькание голубых и зеленых пассажирских вагонов с ласково светящимися желтыми окошками пробуждали мечты и будили воображение.
Гирш точно знал: как только он сможет – уедет из Бирзулы. Провести жизнь, уткнувшись в книгу, представлялось ему самым большим наказанием. Поэтому ему нечего было сказать меламеду
– Хорошо, – вздохнул реб Зисл. – Собирай вещи и отправляйся домой. Завтра можешь не приходить, твоя учеба закончилась.
Через день Гирша определили к сапожнику. Начав работу подмастерьем в четырнадцать лет, к семнадцати он умел чинить все – тачать мужские сапоги, женские высокие ботинки на шнуровке, туфли и легкие летние сандалии. Сапожник, реб Залмен, не мог нахвалиться.
– Хорошие у тебя руки, Гершеле. Ловкие пальцы, точный глаз. Если пойдешь дальше по сапожной части, станешь большим мастером.
У самого реб Залмена пальцы походили на толстые недоваренные сосиски, а цвет лица был как у непропеченного хлеба. Части его тела напоминали Гиршу разные блюда. Наверное, потому, что все годы работы у сапожника он ходил голодным. Харчи подмастерья были составной частью обучения, и на них Ента, жена реб Залмена, основательно экономила.
Жил Гирш тоже у реб Залмена, в сарайчике, примыкавшем к избе, поскольку негоже юноше спать в одном доме с двумя молодыми девушками. Достоинствами сарайчика были отдельный вход и стенка, примыкающая к печке. Предыдущий хозяин избы выращивал телят, поэтому в сарайчике должно было быть тепло.
– Так по какой еще части мне идти, реб Залмен? – отговаривался Гирш, с теплом вспоминая о мешочке под половицей, куда он потихоньку откладывал монеты. До восемнадцати лет получить в мещанской управе Бирзулы паспортную книжку можно было только за большую взятку. Поэтому оставалось ждать и копить деньги, на которые – эх! – он купит билет на поезд и уедет в большой город.
С накоплением шло туго, реб Залмен хоть и хвалил Гирша вне всякой меры, но жалованье сверх оговоренного вначале ни на копейку не набавлял. Оно и понятно, две дочки на выданье, и не такие красавицы, чтобы рвали из рук даже с малым приданым.
Старшую, Тирцу, реб Залмен хотел отдать за Гирша. Подкатывал к нему не раз и не два, сначала издалека, а потом прямо в лоб. Гирш отвечал уклончиво, хотя Тирца ему нравилась. И смуглая кожа, и острые черты, и торчащие ушки, и быстрый промельк доверчивых и одновременно слегка плутоватых глаз. В общем-то ничего особенного, девушка как девушка, не красавица и не уродка, но для его, Гирша, глаз – вполне симпатичная. Из таких получаются хорошие жены. Только куда ему сейчас жена, когда весь он устремлен в прекрасное будущее и не знает, куда занесет его судьба?
Жениться на Тирце означало навсегда осесть в Бирзуле, работать вместе с тестем, пока тот в состоянии держать в руках молоток и дратву, а потом продолжать уже самостоятельно. Тирца будет вести хозяйство и рожать детей, время потечет, разграфленное субботами на ровные столбики недель, месяцев, лет.
Ни за что! Он должен увидеть мир, большие города, должен услышать, как говорят на английском языке. Этот язык стал страстью Гирша, его болезненно расчесанным укусом, не дающим покоя ни днем ни ночью.
В пятнадцать лет он купил в книжной лавке англо-русский словарь. Обычно он уносил в свою сараюшку книжки о путешествиях или толстые романы в бумажных обложках о приключениях в заморских странах. На чтение он тратил часы перед сном и сжег немало свечей, увлеченно перелистывая страницы до полуночи.
Словарь он купил потому, что отдавали его за гроши. Сын помещика, владельца одного из имений в окрестностях Бирзулы, стрелял в саратовского генерал-губернатора. Студент Московского университета, юрист, револьвера толком в руке держать не умел. Три раза промахнулся с пятидесяти шагов. Его взяли на месте покушения, посадили в крепость, суд приговорил к повешению.
Помещик бросился в Саратов. Бегал по инстанциям, извел кучу денег на подношения жандармам и судейским, плакал на приеме у губернатора. Губернатор написал письмо на высочайшее имя с просьбой помиловать юнца. Николай наложил резолюцию: помиловать, если студент подаст прошение. Студент гордо отказался. Его повесили.
Отец, обозленный на весь мир, а больше всего на собственного сына, собрал все его вещи и отдал старьевщику. Среди книг оказался англо-русский словарь, никому в Бирзуле не нужный.
Гирш в жизни своей не слышал ни одного английского слова, но польстился на красивый переплет и туман незнакомого языка. Купив словарь за бесценок, он стал перелистывать его ради забавы. Просто было интересно, как по-английски «собака» или «дождь». Слова сами собой входили в его голову. Он придумал игру: открывать книгу наугад и вспоминать попавшееся на глаза слово.
Спустя полгода Гирш знал наизусть почти половину словаря. Он пытался произносить выученное как умел, как понимал. Выходило странно, и не только для его слуха. Если бы Гирша услышал англичанин, он бы решил, что с ним разговаривают на каком-то диалекте идиша.
В той же лавке Гирш обнаружил «Оливера Твиста». Книжка была покрыта пылью и лежала на самой дальней полке. Как она туда попала, никто не знал, включая хозяина лавки. Гирш стер с нее пыль, заплатил сущую безделицу и утащил в свою норку, сгорая от любопытства.
Просидев над первой страницей половину субботы, он пришел сначала в недоумение, а потом в отчаянье. Практически все слова он знал, но никак не мог ухватить смысл. Порядок расположения слов в предложении был совсем иным, не похожим ни на русский, ни на арамейский. Любую фразу можно было истолковать несколькими способами.
К счастью, он вспомнил, что в конце словаря есть небольшая статья по грамматике, на которую до сих пор он не обращал внимания. Стойкое отвращение к любым правилам заставляло его презрительно пропускать эти странички. Теперь же он припал к ним, как путник в пустыне припадает к оазису.
Прошло несколько месяцев, пока Гирш разобрался в том, как нужно читать по-английски. Уложить в голове иной порядок слов в предложении оказалось совсем непростым делом. Он и представить себе не мог, что чтение способно отнимать столько сил. Потратив на бой с книжкой час или полтора, он со вздохом облегчения возвращался к дратве и молотку. С обувью все было просто и понятно.
Постепенно правила отложились в его памяти, и в один из дней, взявшись за чтение, он вдруг поймал себя на том, что прочитал уже три страницы и может почти без труда продвигаться дальше.
«Оливер Твист» произвел на Гирша тяжелое впечатление. Не то чтобы ему было хорошо в Бирзуле, но все-таки жизнь в ней катилась по хорошо накатанной колее и по сравнению с Лондоном казалась куда более спокойной и счастливой. Попасть на его улицы нищим, бесправным и бездомным ему вовсе не улыбалось.
