Перед женитьбой Залмену все-таки решились объяснить истинное положение вещей и примерный ход дальнейших событий. Он принял правила предложенной ему игры и тщательно их придерживался.

Увы, жизнь развивалась не так, как предположил глава ешивы. Через четыре года тесть Соломон разорился вчистую и с горя умер, оставив семью без копейки. Сидению Залмена в синагоге пришел конец. Надо было кормить жену и двух маленьких дочек. И тут Залмен вспомнил, что его отец и дед были сапожниками.

Обучение ремеслу прошло незаметно. Он словно восстанавливал хорошо знакомые, но забытые навыки. Все у него получалось, складывалось, клеилось одно к другому. Спустя год Залмен уже неплохо зарабатывал и был по-настоящему счастлив. Только взяв в руки сапожные инструменты, он понял, как страдал, занимаясь не своим делом.

Ешиботный слой слетел с Залмена за пару лет. Недоучившийся раввин превратился в мастерового, засыпающего на уроках Торы и выводящего носом рулады. Глядя на него, никто не мог и представить, что это человек шесть с лишним лет посвятил Талмуду и респонсам. Содержимое перевернутых страниц полностью улетучилось из его головы. Остались лишь истории об ешиботном житье-бытье, которые он со вкусом любил рассказывать за обеденным столом. Больше всего Залмен любил вспоминать летние месяцы.

– На лето мы всей ешивой выезжали в Троки. Деревушка на озере, верстах в двадцати пяти от Вильны. Леса, ежедневные купания, тишина, свежий воздух. Полдня учились, полдня отдыхали. Кто уходил по грибы и ягоды, кто удил рыбу на озере. А я топал в гости к караимам.

Давным-давно какой-то литовский князь завоевал Крым и вывез оттуда пару сотен караимских воинов вместе с семьями. Поселил их в Троках, возле своего замка, и сделал личной охраной. С тех пор караимы и живут в Троках. Наш глава ешивы объяснил, что это еврейская секта, не признающая Устной Торы и Талмуда.

Лет тридцать назад руководители крымской общины обманули русского царя. Наплели, будто они не евреи, а потомки крымских татар, принявших иудаизм. Царь поверил и снял с караимов все ограничения, наложенные на евреев.

Старики в Троках прекрасно знали, кто они. Я брал в руки караимские молитвенники и понимал каждое слово, ведь они были написаны на том же языке, что наши. И правила кошерной готовки еды очень походили. И хоть нас предупреждали ничего караимского в рот не брать, я не слушал. Ел кибины, пирожки такие. С хрустящей золотистой корочкой, нежные – пальчики оближешь! Правда, только с картошкой или с капустой, с мясом оставлял на тарелке.

А вот молодежь в Троках уже начала поговаривать, мол, мы из другой песочницы. У нас в паспортной книжке записано – караимы, а не евреи. Они сами по себе, а мы сами. Н-да, льготы кружат голову крепче водки. Но, в общем, были они теплые, симпатичные люди, гостеприимные и приветливые.

Ах, какую рыбу я с ними ловил в озере Гальва. Вечером ловили, ночью жарили на костре, м-м-м-м – до чего это было вкусно!

Все рассказы за субботним столом реб Залмена неизменно скатывались к разным блюдам, которые ему довелось перепробовать. Несмотря на то что большую часть жизнь он провел в Бирзуле, под сенью южной еврейской кухни, литовские блюда он ставил неизмеримо выше.

– Разве это гефилте фиш?! – с презрением тыкал он вилкой в любовно приготовленное Ентой кушанье. – У нас из рыбы вытаскивали все мясо, делали фарш, а потом начиняли обратно, так, чтобы щука или карп казались целыми. Лепить из фарша котлетки, а потом обматывать их рыбьей кожей – это насмешка над гефилте фиш!

– Тебя никто не заставляет есть, – беззлобно огрызалась Ента, давно изучившая повадки мужа и его постоянные упреки. – Отдай свою порцию детям.

– Лучше передай мне хрен! – восклицал реб Залмен. – Гефилте фиш без хрена, что сапожник без молотка!

Ох, Ента, ах, красавица Ента! Блестящие завитки волос навсегда скрыл платок, черно-угольные глаза потускнели, нежная кожа огрубела, фигура расплылась. Только ямочки на щеках остались прежними.

А Залмен, обильно удобрив рыбу хреном, продолжал рассказывать. Его слушали с неизменным интересом, ведь за пределы Бирзулы ни Ента, ни ее дочки никогда не выезжали.

Когда интересные истории и забавные происшествия подошли к концу, Залмен принялся гулять вместе с семьей по Вильне. Он подробно описывал, как идет по серым булыжникам ее мостовых, покупает у лоточника бейгель, горячий хрустящий бублик, заходит в лавки, читает надписи на вывесках. Память у него была хоть куда, а кроме Вильны и Бирзулы, он нигде не бывал.

За годы совместных трапез Гирш успел основательно познакомиться с Вильной, а уж в Троках он знал чуть ли не каждую улочку.

Как-то раз реб Залмен принес Гиршу крепко поношенные сапоги, к тому же изрядно перепачканные грязью.

– Сделай их побыстрее и получше, – велел он с порога.

Гирш хотел возмутиться, ведь сам реб Залмен строго настрого велел не брать в починку грязную обувь.

– Мы мастеровые, а не прислуга, – наставлял он, укоризненно покачивая пальцем. – Несешь сапоги в починку – изволь их помыть и почистить.

Реб Залмен понял, что хочет сказать ему Гриш, и остановил возмущение тремя словами:

– Это сапоги урядника.

Гирш немедленно освободил верстак и взялся за работу. Когда на следующий день реб Залмен спросил, готов ли заказ жандарма, Гирш вместо ответа поставил перед ним пару сияющих, словно зеркало, сапог. Реб Залмен даже присвистнул от удивления.

– Неужели новые стачал? – спросил он, сминая двумя пальцами хрустящее голенище.

– Нет, обновил старые, – ответил Гирш.

– Не может такого быть, – не поверил реб Залмен. – Воскрешение мертвых доступно только Мошиаху.

Гирш промолчал. Реб Залмен продолжил проверку. Разобравшись, в чем фокус, он улыбнулся ученику.

– Молодец, ничего не скажешь! Золотая работа! Но фармазонщик, ай какой же ты фармазонщик!

Через день в мастерскую пожаловал сам урядник. Вид его выражал довольство и благодушие. Седоватые, тщательно нафабренные усы победно торчали, а глаза сияли, точно осколки штофа. Реб Залмен вился за ним, как овод за жеребцом.

– Кто тут такой справный мастер? – осведомился урядник, с недоверием разглядывая щуплую фигуру Гирша. – Ты, что ли?

– Я, – скромно произнес Гирш, вставая с места.

Власть надо уважать. Этот принцип был им усвоен крепко и не нуждался в напоминании.

– Молодец! – ощерился урядник.

Улыбаться он не умел, да и не собирался этому обучаться. Зачем? Скалить зубы на начальство не положено, а подчиненных, к коим урядник относил все человечество, за исключением стоящих выше его в табеле о рангах, баловать незачем.

– Будешь мне обувку чинить. И семейству моему тоже. Цени!

Он поднял кулак и потряс им. Означало сие движение то ли обещание дать по сопатке, то ли угрозу начистить рыло, если Гирш не будет вести себя смирно. Оно совершенно не соответствовало сущности момента, но в арсенале урядника других жестов попросту не имелось, поэтому надо было довольствоваться тем, что есть.

Разумеется, платить за починку урядник не собирался, а реб Залмену мысль об оплате даже не приходила в голову. Власть нужно улещать и задаривать, это знал каждый еврей в Бирзуле. Впрочем, таким же образом вели себя не только евреи, но и все остальные жители. Хорошие отношения с урядником стоили любых денег, потому что никто не знает, с какой стороны может прийти беда, спасти от которой может только власть.

Видимо, урядник и его семья аккуратно носили обувь, поскольку ни его сапоги, ни туфли его жены и дочерей больше к Гиршу не попадали. А может, реб Залмен просто не рассказывал, кто принес сапоги в починку, дабы самому воспользоваться благодарностью властей предержащих.

Дни складывались в недели, недели выстраивались в месяцы, месяцы собирались в годы, а Гирш, стиснув зубы, ждал, когда ему исполнится восемнадцать. Коротая время до заветного срока, он проводил часы на вокзальной скамейке, рассматривая поезда. Через Бирзулу проходили составы на Киев, Харьков, Одессу, Москву и, разумеется, Петербург. И, хоть внешне вагоны почти не отличались один от другого, воображение Гирша наполняло их разным смыслом, превращая в непохожие сущности.