Сергей и не отрицал, что в милицейской работе часто приходится кое-где закон обойти. В цивилизованных странах, чтобы опровергнуть слово полицейского, нужны показания не менее трех незаинтересованных свидетелей, а института понятых там не существует и вовсе. Нет в нем никакой необходимости, так как профессия полицейского считается одной из самых престижных, зарплата у копов соответственная, зачем им врать, да еще перед судом присяжных? Нашего же мента толкает к вранью его собственное начальство, которое сидит на шее и все время понукает: давай ему показатели, хоть ты тресни! А как их давать-то, если все по закону делать? Чтобы установленный сверху процент удержать, приходится иногда жульничать, а иначе нельзя, потому как завалишь план — выгонят и тут же наберут других, более расторопных.

В конечном итоге эти дутые показатели никому не нужны, но умные дяди наверху именно по бумажным процентам судят о работе всей правоохранительной системы, и, стало быть, хоть умри, но план выполни! Вот и приходится ментам химичить.

Нужен высокий процент раскрываемости по грабежам? Да нет проблем, сколько прикажут, столько и раскроем! Как? Элементарно: регистрируем только те грабежи, которые реально раскрыты, остальные скрываем от учета, вот нужный процент и получился, стоило столько копий ломать… С убийствами, правда, все немного сложнее, их, понятно, не очень-то укроешь, но для нашей милиции нет ничего невозможного. Нераскрытое убийство просто так в архив не спишешь, поэтому нужно сразу определиться, а было ли вообще убийство, или, может, все-таки произошел несчастный случай? Проломлен череп у потерпевшего? Ну, ясное дело: шел, споткнулся, упал… Кухонный нож торчит в груди? Резал лук, вот рука неудачно и соскользнула. Даже если найден труп с двумя пулевыми ранениями в голову — отчаиваться рано. Можно, например, хорошенько поработать над версией самоубийства.

Это только героини детективов в любом самом заурядном происшествии видят преступление века и рвутся его тут же раскрывать, а профессионалам оно и даром не нужно, ведь за лишнюю работу им никто не доплачивает. Но если уж никак не отвертеться и приходится с горечью констатировать, что да, действительно было убийство, которое по всем признакам грозит райотделу очередным «глухарем», то нужно дать в сводку хотя бы подозреваемых. Обычно в эту категорию попадают те, кто первым сообщил о преступлении, и ближайший крут потерпевшего (или потерпевшей). Мало ли за что могли убить, из ревности или личных неприязненных отношений, у нашего следствия всегда найдется пара-тройка красивых версий происшедшего. Если невиновны, попарятся немного в камерах и пойдут себе домой, а для ментов первая гроза миновала, начальство уже поостыло и меньше будет мешать работать. С этими начальниками просто беда: толку от них, как правило, никакого, только лишняя суета и нервотрепка. На любое резонансное преступление выезжает такой табун руководящих товарищей, что эксперту-криминалисту к месту происшествия из-за них не подступиться. Иногда часами приходится ожидать, пока эти умники уедут восвояси, затоптав все, что только можно было затоптать. Причем наибольшую активность проявляют почему-то те, кто к непосредственному раскрытию преступления вообще не имеет отношения. Начальнички рангом пониже так торопятся доложить тем, кто рингом повыше, как будто от их доклада тут же разверзнутся небеса и возмездие обрушится на голову преступника. Если бы так…

Можно сколько угодно требовать, устанавливать сроки и со-сгавлять ежедневные планы, изводя при этом горы бумаг, писать справки и отчеты, но раскрытие преступления от этого не продвинется ни на шаг, скорее наоборот. Если опер будет тратить свое служебное время на составление никому не нужных бумажек, преступника ему не задержать никогда в жизни. В кабинетах работают следователи, а оперативникам приходится не одну пару башмаков стоптать, для того чтобы выйти на след подозреваемого.

Для уголовного розыска работа по раскрытию преступления начинается с момента получения сообщения о его совершении. На место происшествия первой прибывает следственно-оперативная группа райотдела, и пока дежурный следователь с экспертом-криминалистом заняты осмотром, оперативники с участковыми инспекторами милиции устанавливают свидетелей (поквартирный обход, отработка прилегающей территории). Если известны приметы подозреваемых — даются ориентировки во все подразделения милиции и организовывается розыск по горячим следам. Чем меньше прошло времени с момента совершения преступления, тем больше вероятность задержания преступников, но и когда следы давно «остыли», никто не сидит сложа руки. Проверяется весь известный милиции криминогенный элемент (в первую очередь ранее судимые за аналогичные преступления), выдергиваются из притонов алкаши и наркоманы, поднимают с лежбищ бомжей, задействуется агентура. Если известно, кого искать, в местах возможного появления предполагаемых преступников устраиваются засады. Вот далеко не полный перечень оперативно-розыскных мероприятий. Но главный фактор в раскрытии любого преступления — информация о преступнике. Особенно ценно своевременно получить информацию о готовящемся преступлении.

С этой целью Сокольский и направлялся к Резаку, и тот факт, что свое пребывание на воле админнадзорный начал с нарушений, свидетельствовал о том, что он не стал на путь исправления. «Зря отменили закон, по которому за два установленных нарушения административного надзора Резака можно было отправить обратно в зону», — с досадой думал Сергей, возвращаясь домой. Но стоило ему увидеть сияющие глаза Марии, как о служебных проблемах он сразу забыл. Маша ему так обрадовалась, что у него дрогнуло сердце. Свою (еще вчера холостяцкую) квартиру он не узнал: везде царил идеальный порядок, а из кухни доносились аппетитные запахи готовящейся в духовке курицы. Что ни говори, а семейная жизнь ему начинала нравиться…

Девушка по вызову, которую Резак заказал на последние деньги, только приступила к самому интересному, как кто-то стал настойчиво трезвонить в дверь. Чертыхая заставшего его в самый неподходящий момент незваного гостя, Николай натянул трусы и пошел было открывать, но в последний момент передумал. Он никого не ждет, а если его решили побеспокоить менты со своим надзором — то пошли они к черту, соседи в случае чего подтвердят, что он был дома. Ну а что не открыл — так крепко спал, вот звонка и не услышал…

Как только назойливые звонки прекратились, он вернулся к назвавшейся Леной проститутке. Та, отбросив одеяло, лежала на его постели, ничуть не стесняясь своей наготы. Николай завороженно уставился на ее соблазнительное тело. В лагере он не имел возможности видеть голых женщин даже на картинках и сейчас весь трепетал, жадно разглядывая обнаженную путану. Лена не возражала против того, чтобы ее с такой страстью разглядывали, и для усиления произведенного эффекта призывно раскинула ноги. Этого оказалось достаточно — клиент бурно разрядился на нее, даже не успев прикоснуться.

Оплошав перед проституткой, Резак жутко смутился. Он чувствовал себя неопытным мальчишкой, но Лене польстила его восторженная реакция. Узнав от Николая, что он недавно вернулся из зоны, она с пониманием отнеслась к его «холостому выстрелу». Сбегав в душ, она принялась с успехом исправлять положение. Это был ее последний на сегодня вызов, и ей хотелось поскорее отработать заказ. Она намеревалась пораньше вернуться в общежитие, чтобы выспаться как следует перед занятиями. Аена училась на третьем курсе сельскохозяйственной академии, и утром ей нужно было бежать на первую пару. Стипендию она не получала, родители ее жили в деревне и деньгами не баловали, и если бы ей не удалось устроиться в «Русалочку» девочкой по вызову, неизвестно, на какие бы средства она существовала.

На втором «заходе» Николай уже действовал как опытный любовник. Путана чутко отзывалась на каждое его прикосновение и непритворно сладострастно постанывала, когда он бесцеремонно вторгался в ее самые интимные места, не скрывая, что подобные ласки ей весьма приятны.