Не облажайся, Китон.

Я знаю, что доктор Эндрюс ждёт, но правильная обработка рук занимает несколько минут. Я не спешу, тщательно прохожусь по всем движениям, вычищая ногти и кожу до учебного идеала. Чистым полотенцем промокаю руки и предплечья, возвращаюсь в операционную. Карри, сестра-хозяйка, уже ждёт меня с халатом. В уголках её глаз прячется тёплая улыбка — безмолвное «удачи», пока она помогает мне одеться.

Когда всё готово, я глубоко выдыхаю в бумажную маску, стараясь успокоить новый прилив нервов, и пробираюсь на место рядом с доктором Эндрюсом. Он ждёт, пока я встану удобно, и только потом делает разрезы.

Я заворожённо наблюдаю за его руками: в каждом движении — точность, хладнокровие, полное сосредоточение. Персонал работает в идеальном ритме, подавая инструменты ещё до того, как он успеет их попросить. Как только разрезы сделаны и лапароскоп введён, он жестом просит у меня руку. Отходит на шаг, и я принимаю инструмент, наблюдая, как он вводит остальные. Когда всё установлено и брюшная полость заполнена газом, его плечи наконец расслабляются.

— Карри, — бросает он через плечо. — Музыку.

Музыку, пожалуйста, — поправляю его мысленно, зная, что вслух это говорить глупо. Я могу позволить себе поддеть его, когда мы наедине, но при остальных подрывать его авторитет не стану.

Но как только музыка начинает играть, операционная наполняется грохотом барабанов и нечленораздельным криком. Я вздрагиваю, пусть и едва заметно, но движения камеры в моих руках тут же замечает доктор Эндрюс.

Он останавливает руки, резко поднимает голову и сверлит меня взглядом.

— Извините, — шепчу я, — просто… — перевожу взгляд на остальных, но никто, похоже, не обращает внимания. Или, может, они так же боятся доктора Эндрюса, как и все остальные. — Это правда то, что вы обычно слушаете? Этот плейлист злых мальчиков? Или это шутка для новенькой?

Клянусь, слышу, как медсестра рядом тихо фыркает, но он не смотрит на неё — только на меня.

— Просто… я не думала, что вы из таких, вот и всё, — добавляю, чувствуя, что зарываюсь всё глубже.

Он молчит, и пауза становится такой натянутой, что я отвожу взгляд на экран и ровно выравниваю камеру. Только тогда он возвращается к работе.

— А какой твой идеальный плейлист для операционной, доктор Китон? Девчачий поп?

Конечно, он подумает, что мне это нравится.

— Нет. Просто что-нибудь, что не подарит пациенту кошмары под наркозом. Может, Survivor… Starship. Или даже Шер.

Он громко смеётся, запрокинув голову, плечи дрожат.

— Эй, Китон, тебе звонил 1982-й, хочет забрать свою музыку.

Теперь моя очередь фыркнуть.

— Держу пари, вы никогда не давали Survivor честного шанса. Назовите хотя бы одну песню и скажите, за что именно их ненавидите и я замолчу.

Смех сходит на нет, но следы улыбки ещё видны в уголках его глаз.

— У меня есть дела поважнее, чем тратить время на обсуждение твоего паршивого музыкального вкуса.

— Похоже, вы их просто не слушали. А значит, и ненавидеть по-настоящему не можете, — поддеваю я, думая, что это уже похоже на «есть шанс».

Его глаза прищуриваются, и я вижу, как с лица исчезает эта игривая тень, уступая место серьёзности.

— Хватит балагана, — резко говорит он. — Сосредоточься на операции, чтобы не выбиться из графика.

Я киваю и возвращаюсь к работе.

Мы молчим, пока доктор Эндрюс разбирает первый грыжевой мешок. Его движения быстрые, чистые, и я снова ловлю себя на восхищении. Хоть бы он не узнал, что мне было бы достаточно просто наблюдать за ним со стороны.

Я замечаю, как он взглядом проверяет счёт инструментов у сестёр, бросает быстрые взгляды к анестезиологу. Это не праздное любопытство — скорее недоверие. Не к себе, а к команде.

Почему? Почему опытный хирург, за плечами которого, наверное, тысячи операций с одними и теми же людьми, всё равно ведёт себя так, будто доверяет только отцу?

Прежде чем успеваю додумать, он поднимает глаза и ловит меня на том, что я на него смотрю.

— Китон. Скажи, зачем я осматриваю кишечник.

Я только что с замиранием наблюдала, как он удалил грыжу, промыл полость — теперь там почти стерильно. Он держит петлю кишечника между двумя инструментами и осторожно, с ювелирной точностью, проводит её дальше, внимательно осматривая, стараясь не повредить.

— Ищете признаки ишемии, — отвечаю я.

Когда он не кивает и не задаёт никаких уточняющих вопросов, тревога начинает подбираться всё ближе, и я продолжаю:

— Если бы вы заметили, что часть кишечника посинела или почернела, или стала плотной на ощупь, а не мягкой и эластичной, это было бы признаком того, что перистальтика прекратилась.

— И если бы я нашёл что-то из этого?

— Мы бы попытались спасти ткань. Приложили бы тёплые влажные салфетки, дали сто процентов кислорода на несколько минут, потом оценили бы повторно. Любую нежизнеспособную часть кишечника пришлось бы удалить.

Он слегка кивает, кажется. Едва заметное движение головы, пока он продолжает осматривать кишечник.

— И что ты видишь у нашего пациента?

Мой взгляд всё это время следил за движениями доктора Эндрюса, и я тоже искала малейшие признаки опасности.

— Они в идеальном состоянии.

— Ты в этом уверена? — хрипло спрашивает он, продолжая двигаться вдоль петель.

Я снова внимательно смотрю, понимая, что это проверка. Если скажу, что не уверена или что могла пропустить участок, потому что отвлеклась, — провалю тест.

К счастью для него, я была полностью заворожена его уверенными руками и абсолютно уверена, что кишечник здоров.

— Абсолютно.

Доктор Эндрюс аккуратно возвращает петли кишечника в брюшную полость, следя, чтобы они легли анатомически правильно, и замирает. Потом делает шаг назад, встречается со мной взглядом и говорит остальному персоналу:

— Доктор Китон закончит сама.

Глава 7

Аннализа

— Папа когда-нибудь упоминал своего друга, доктора Эндрюса? — зажимая телефон между ухом и плечом, я колочу кулаком по боку принтера. Злые оранжевые лампочки мигают со всех сторон, намекая, что бумагу снова зажевало.

— Не думаю, — отвечает мама. — Хотя, с другой стороны, мы с твоим отцом за последние лет десять особо не разговаривали, кроме как о тебе. Но если он такой же, как твой отец, сомневаюсь, что с ним приятно работать.

Я косо смотрю на часы и шепотом ругаюсь. Первая операция сегодня начинается в 7:30, а уже почти шесть. Если принтер не выплюнет отчёт, я опоздаю на встречу с доктором Эндрюсом. Ему будет всё равно, по какой причине я задержалась, но я знаю, что если не окажусь рядом ровно в шесть, он наверняка зарычит на меня своим фирменным странным образом. К которому я, кстати, начинаю слегка привыкать. И, возможно, даже… полюбила его.

— Аннализа?

— Прости, что? — задираю голову, удерживая телефон одной рукой и со всей силы ударяя кулаком по принтеру другой. Лампочки сменяются на зелёные, и аппарат наконец оживает.

— Какой он, этот доктор Эндрюс?

— О… он… — Чёртово недоразумение — вот он кто. Первые полдня он был полным засранцем. Ядовитые комментарии, насмешливые ухмылки на слова отца. Он обращался со мной так, словно я школьница, пришедшая понаблюдать за его работой.

А потом вдруг передумал и позволил мне ассистировать в операции, за которой я, по его словам, должна была просто наблюдать. С тех пор всё… ровно, как и обещал. Он даёт мне список пациентов на день, потом мы вместе обходим травматологию. Я задаю вопросы, он отвечает. Почти как настоящие коллеги.

— Он… не такой, как я ожидала.

— О? — в её голосе слышится любопытство. — В каком смысле?

— Ну, он намного моложе папы, лет сорок с небольшим. И, кажется, боготворит его, что просто мерзко. И, честно говоря, пару раз мне уже хотелось врезать ему коленом по яйцам. Он может быть до ужаса раздражающим, а потом вдруг меняет ко мне отношение. Это сбивает с толку.

Каждый раз, когда доктор Эндрюс находил повод прочитать мне лекцию о том, что хирургия — не для слабонервных, я сжимала зубы, стараясь сохранить приличный вид и не кастрировать его на месте. Всё, что он говорил, словно слово в слово повторяло фразы отца, когда я только заявила, что хочу стать хирургом.