Я притягиваю ее к себе, и она охотно ложится на мою грудь. Щекой упирается в меня, а я держу ее крепко, давая тревоге раствориться. Никогда раньше я так не открывался. Даже Ричарду я говорил только, что родители развелись и мама умерла. Ему не нужно было знать, что отец сел в тюрьму, или что я вырос в одном из самых неблагополучных районов, где наркотики были повсюду. Но Аннализе я могу сказать все. И хотя я давно смирился со своим прошлым, в горле снова чувствую ком.

— Да, у моего дяди были проблемы с алкоголем и наркотиками. Но он был хорошим человеком. Он заслуживал лучшей жизни.

Она обнимает меня за талию, мягко сжимая, словно подчеркивая слова.

— Я верю. Кто бы согласился взять к себе подростка, пожертвовав свободой? Это много говорит о человеке. А ты… ты вырос отличным. Но мне все равно очень жаль, что тебе пришлось через это пройти, — ее голос слабеет к концу, и я знаю: она уже рисует в голове образ грустного мальчишки, переполненного болью.

— Поэтому ты стал хирургом? — спрашивает она. — Из-за всего, что видел в семье?

Я сильнее прижимаю ее к себе, кладу подбородок ей на макушку. Она не раз уже задавала этот вопрос, и каждый раз в ее глазах я видел надежду.

— По правде говоря… — Я делаю паузу, и чувствую, как она затаила дыхание. — Я пошел в хирургию, надеясь подружиться с заведующим и чтобы у него была потрясающе красивая дочь, с которой… — Я хмыкаю, когда Аннализа больно щипает меня в бок, пытаясь забраться на меня, чтобы щекотать, но я легко удерживаю ее руки.

— Серьезно! — смеюсь, удерживая ее ладони. — Ты бы видела ее. Такая горячая, умная, такая…

— Я же серьезно спрашиваю, болван! — визжит она, но смеется, а я щекочу ее, пока она не сдается и не прячется у меня в руках. Мы лежим молча, и я веду ладонью по линии от ее бедра до плеча.

— Помнишь, ты спрашивала меня, верю ли я в светлые стороны? Когда рассказывала про Ашу?

Она кивает, не поднимая головы.

Я раньше не задумывался о таких вещах. Всегда считал, что всего добился сам. Кузен умер, когда я почти окончил медшколу, а Ричарда встретил год спустя. Тогда я считал его отцом, которого у меня не было. Мы ездили вместе на выходные, учились, даже… ну, кое-что делали, о чем Аннализе лучше не знать.

— Я не верил в знаки, не верил, что из беды может выйти что-то хорошее. Казалось, это какие-то сказки для наивных.

Она игриво щипает меня, а я перехватываю ее руки, притягивая к себе, пока она ложится на меня грудь к груди, волосы падают мне на шею.

— Может, все, что было, случилось для того, чтобы привело меня в этот момент. К тебе.

Ее тело чуть напрягается, и она приподнимает голову. Но не убегает. И я продолжаю:

— Если бы я не был так одинок перед ординатурой, встреча с твоим отцом не имела бы для меня такого значения. Если бы не сблизился с ним, он бы не попросил меня быть твоим наставником. Мы бы никогда не встретились. А значит, я не лежал бы сейчас рядом с самой потрясающей женщиной, которая сводит меня с ума, даже когда я старый и уже вымотан. Я бы все прошел снова. Все дерьмо с отцом, смерть дяди — все, если бы это привело меня к тебе.

Она тихо смеется, но остается на месте, прижимаясь ко мне. И только когда я чувствую на шее теплые капли, понимаю, что она плачет.

— Анни?

Я переворачиваю ее на спину, сам остаюсь над ней.

Убираю густые локоны с ее лица, разглаживая их по лбу, даю ей время.

Она смотрит в потолок за моей спиной, не решаясь встретиться со мной взглядом, и я думаю, не сказал ли лишнего. Ну кто признается в таких чувствах до первого свидания?

— Это пугает тебя?

— Нет, — хрипло отвечает она, всхлипывая. — Нет, это… — Она выдыхает и, наконец, встречает мой взгляд. — Я сама думала о том же. Я была так расстроена, когда сорвался мой грант. Когда директор нашел меня на корабле и сказал, что надо лететь домой, это было как удар.

Я морщусь, зная, почему ее грант не прошел, и что скоро придется рассказать правду.

— Я злилась на весь мир. На отца, который отнесся ко мне как к ребенку, а не как к врачу.

Она смотрит мне в глаза и берет мое лицо в ладони. Ее ноги выбираются из-под меня и обвиваются вокруг моих бедер. Я чувствую, как просыпается желание, но заставляю себя слушать.

— А потом я узнала тебя, и все стало на свои места. Я уезжаю через пару месяцев…

— Я знаю, — перебиваю я, давая понять, что, несмотря на всю сложность моих чувств, я не буду мешать ее мечтам.

— Я уезжаю, — повторяет она. — Но впервые с подросткового возраста я не уверена, что хочу уезжать.

Мой взгляд встречается с ее, и между нами снова пролетает немой разговор. Мы оба знаем, что значим друг для друга; знаем, что между нами есть что-то особенное. Но оба понимаем — этому придет конец.

И, пожалуй, я забочусь о ней слишком сильно, чтобы позволить ей даже подумать о том, чтобы остаться. Если она откажется от своей мечты ради того, чтобы быть здесь со мной, чтобы терпеть сложные и натянутые отношения с отцом, думаю, она пожалеет. Может, когда-нибудь она вернется. Господи, как же я на это надеюсь. Но если вернется, то только по собственной воле. Я не хочу, чтобы она когда-нибудь проснулась и задумалась, чего лишилась, или решила, что жизнь могла бы сложиться лучше, если бы она меня не встретила.

— Но сейчас нам об этом думать не нужно, — говорю я, притягивая ее ближе и касаясь губами ее шеи.

Я дразню ее легкими поцелуями, ощущаю, как она поворачивает тело, открываясь для меня. Когда она уже теплая, влажная, двигается бедрами навстречу, я быстро надеваю презерватив и настраиваюсь. И, входя в нее, обнимаю крепче и мысленно благодарю за эти редкие светлые моменты.

Глава 24

Аннализа

— Скажи, что происходит с доктором Эндрюсом?

Я едва не поперхнулась дорогим шампанским, пузырьки ударили в нос, пока я опускала бокал от губ.

— Прости? — прохрипела я, смахивая каплю с нижней губы и поворачиваясь к Мартину. — С чего ты взял, что я знаю хоть что-то о докторе Эндрюсе?

Мартин приподнял идеально выщипанную бровь на мой дерзкий ответ.

— Ну, раз уж последние несколько месяцев ты у него в подручных, то, скорее всего, именно ты и получаешь на себя весь удар его хамского поведения. Я подумал, может, тебе известно, почему он сегодня особенно раздражен.

Он махнул рукой за мою спину, и я воспользовалась моментом, чтобы медленно обернуться туда, где в последний раз видела Колта.

Весь вечер я старалась делать вид, что он просто один из докторов, пришедших на благотворительный вечер. Когда мы с Мартином вошли, я нарочито восхищалась белым праздничным декором и легкими кружевными тканями, развевающимися у окон. Указала на ледяную скульптуру с логотипом больницы, пробормотала о том, сколько же это, наверное, стоило, прежде чем позволила себе оглядеть зал в поисках Колта.

А когда нашла его у камина, кивающего в такт словам моего отца и глядящего в огонь, чуть не подавилась собственной слюной. Он пришел в темно-синем костюме, который сидел на нем так, словно был сшит по нему, подчеркивая широкие плечи и мышцы, о которых я слишком хорошо знаю. Черт возьми, он как всегда чертовски привлекателен. На запястье поблескивают дорогие часы, а узкий вишневый в полоску галстук — тот самый оттенок, что и мое платье. И ведь он спрашивал о нем на прошлой неделе. Я шумно выдохнула, голова сразу же заполнилась мыслями о том, как бы мне этот галстук использовать потом.

Колт всегда выглядит так, будто его что-то бесит. Или будто у него хронический запор. На работе он чаще всего хмурится, брови сведены, руки скрещены на груди. Его поза всегда словно говорит: «Давай быстрее, не трать мое время». Единственное исключение — когда он в своей стихии: в операционной, с инструментами в руках и со своим плейлистом злого парня.

Или в спальне со мной.

Когда я вижу его через зал, мне приходится собирать всю волю в кулак, чтобы сохранить нейтральное выражение лица. Чтобы делать вид, будто это просто коллега, а не мужчина, о котором я думаю каждый день и в чьей постели я сплю.