Я снова посмотрел на неё. Она лежала так спокойно, что едва можно было заметить дыхание. И я был вне себя от злости: дал ей шанс, уникальную возможность попасть на двойную трансплантацию, пошёл на риск, подвинул другого ординатора, потому что поверил в неё. Худшее, что я действительно хотел, чтобы она там была. Хотел, чтобы она училась, впитывала опыт. Хотел вернуться в кабинет и увидеть этот огонь в её глазах, пока мы обсуждаем операцию.

Хотел сделать её, чёрт возьми, счастливой.

А что она сделала? Не явилась. Подвела всю команду, проигнорировала звонки, чтобы спрятаться и поспать.

Чёрт.

Я провёл ладонями по волосам, потянул их за концы и шумно выдохнул. Операция была тяжёлой. Спина ноет от долгого стояния, голова раскалывается от напряжения, челюсти сведены от того, что приходилось сдерживать колкие комментарии для старика Андерсона. И я злюсь на себя за то, что всё время искал глазами Аннализу. С каждым входившим в операционную я поднимал взгляд, ожидая увидеть её в стерильном костюме, только глаза на виду.

Ждал того лёгкого вздоха облегчения, который всегда появлялся, когда она рядом. Но когда Андерсон обмолвился, что она ушла отдохнуть, его выражение лица сказало мне всё, что нужно было понять.

Она меня провела.

— Вставай, Китон, — рявкнул я, скрестив руки на груди и твёрдо встав в дверях.

Она даже не дрогнула во сне от звука моего голоса. Я замер, пытаясь хоть чуть разрядить злость, потом сделал два шага вглубь. Дверь со стуком закрылась за спиной, но и это её не разбудило.

Руки бессильно упали вдоль тела, я тяжело выдохнул и встал прямо над ней.

— Китон. — Я пнул ножку дивана, звук гулко отразился от стен.

Но она всё так же неподвижна.

В уши ударил слабый писк. Я обернулся, пытаясь понять, откуда он, и снова посмотрел на Аннализу. Её руки были крепко сложены под головой. Я протянул руку, не зная, куда и как её коснуться, и, когда ладонь коснулась кожи, отдёрнул её, словно обжёгшись.

Она была ледяная, так холодна, что это почти обжигало, и у меня в животе всё оборвалось.

Я упал на колени, повторяя её имя, но теперь уже без злости, а с тревогой. Осторожно перевернул её на спину. Когда руки оказались свободны, писк стал громче, и я понял, что идёт он от её часов.

Дважды коснулся экрана, и он загорелся. Пришлось повернуть её руку, чтобы разобрать мигающее красное сообщение.

Уровень глюкозы: 32 мг/дл.

Лёд прошёл по венам.

Чёрт возьми. Аннализа — диабетик?

Я заставил себя загнать злость обратно — злость от того, что ни черта не знал о её болезни, да ещё такой серьёзной. Мысленно выругав её и Ричарда, я схватил её рюкзак у ног. Вывалил содержимое на пол, шаря глазами по вещам в поисках хоть чего-то полезного. Пропустил пакеты с фруктовой пастилой и арахисовым маслом, уже подумывая намазать им ей рот, когда наткнулся на набор глюкагона.

Выдернул шприц-ручку, зубами сорвал колпачок и выплюнул его в сторону, быстро набрал дозу. Я не вспоминал об этих дозировках со времён медучёбы, память подводила, но времени читать инструкции не было. Я не знал, сколько она уже без сознания. Поднял край её рубашки, провёл ладонью по животу к боку, нашёл мягкое место на коже.

— Может немного уколоть, — прошептал я, не зная, слышит ли она.

Воткнул иглу и ввёл препарат. В ушах звенело от адреналина, пока я откидывался назад и ждал.

Мой взгляд не отрывался от экрана часов на её руке, другая ладонь держала её слабый пульс. Секунды тянулись, и я видел, как стрелки начали медленно ползти вверх, но этого было мало.

Я следил за каждым её вдохом, и мне казалось, что моё собственное сердце перестало биться. Я знал, что нужно подождать прежде, чем дать повторную дозу, но паника подступала. Никогда раньше не чувствовал такого страха. Не тогда, когда был студентом и трясся перед первой операцией, не тогда, когда резал живого человека впервые. Я уважаемый хирург, но сейчас страх сковал мысли, и я едва держался, чтобы действовать.

Мне нужна была она — живая, говорящая.

Я набрал ещё одну дозу, нашёл место рядом с предыдущим уколом и ввёл препарат, молясь, что не наврежу. Моя ладонь задержалась на её бедре, а когда через несколько минут я заметил, как к лицу возвращается цвет, а вдоль линии волос проступает пот, мне удалось немного выдохнуть.

Она застонала, её лицо сморщилось, рука пошевелилась, и я, наконец, выдохнул сдавленный воздух.

— Аннализа, — позвал я тихо, не желая её напугать. — Открой глаза, слышишь?

Её веки дрогнули, и я мысленно умолял её продолжать. Моя ладонь скользнула вдоль её спины к лицу, убирая влажные пряди с лба.

Она попыталась что-то сказать, слова были смазанными, но мне послышалось что-то вроде «Андерсон».

— Забудь про операцию. Сейчас об этом даже не думай. Нужно убедиться, что с тобой всё в порядке.

Мой голос, кажется, зацепил её сознание. Она снова сморщилась, сжала лицо, а потом открыла глаза и посмотрела прямо на меня.

Я и не заметил, как оказался так близко. Моя рука лежала на её боку, а голос звучал прямо у её уха. Мы были так близко, что я различил жёлтые крапинки, плавающие в её карих глазах.

Она подняла тяжёлые веки и посмотрела, пытаясь сфокусироваться, и когда поняла, что это я, всё её тело напряглось.

Вина накатила волнами, одна за другой, и я мысленно проклинал себя за то, что был таким слепым. Но времени на извинения не было — лицо Аннализы вдруг побледнело, губы сжались, и она прижала ладонь ко рту.

Она резко подалась вперёд, другой рукой отчаянно указывая на мусорное ведро у моих ног. Я схватил его как раз вовремя, когда её вырвало.

Ничего не вышло, но не потому, что организм не пытался.

Её хрупкое тело сжалось, пока из горла вырывались ужасные, почти звериные звуки — резкий отклик организма на резкое изменение уровня сахара. От глубокого падения к, скорее всего, стремительному подъёму за считаные минуты.

Когда тело сдалось, обмякнув то ли от усталости, то ли от облегчения, она снова улеглась на диван, и я увидел дорожки слёз на её лице. Из-под неё выскользнул телефон; она наугад провела пальцем по экрану, и раздражающий звон наконец стих. Она закинула руку на лоб, и я заметил, как дрожит уголок её рта — она изо всех сил старалась не сорваться. И если бы я мог ненавидеть себя ещё больше, эта мысль добила бы меня окончательно.

Бог свидетель, я сам создал между нами стену, из-за которой она не хочет показывать слабость. Я дал ей понять, что едва её терплю, хотя на самом деле всё наоборот. Но я думал, что так надо. Так хотел Ричард. И пора спросить себя, какого чёрта я это допустил.

Хотя бы дать ей минуту на то, чтобы собраться, я воспользовался возможностью и отошёл, оглядывая маленькую комнату в поисках полотенца или тряпки, чем можно помочь ей привести себя в порядок. Здесь, кроме старого дивана и обшарпанной стойки с раковиной и мини-холодильником, почти ничего не было.

Я выдернул несколько дешёвых бумажных полотенец, намочил их в холодной воде и отжал лишнее.

Вернулся к ней. Она не шевелилась, всё ещё закрывая лицо рукой и тихо всхлипывая.

Снизив голос, я сделал его как можно мягче, будто успокаивал дикое животное с лапой в капкане.

— Всё хорошо, Аннализа, дай помочь.

Я протянул свободную руку, чтобы осторожно убрать её руку от лица, но мышцы напряглись.

— Посмотри на меня, дорогая.

Она не опустила руку сразу, но когда я выждал паузу и попробовал снова, она всё-таки уступила. Я мягко отвёл её руку в сторону и, прижав ладонь к щеке, развернул её лицо ко мне. Намоченными полотенцами осторожно убрал пот со лба и шеи, шикая каждый раз, когда она пыталась что-то сказать.

Так мы и сидели: я на корточках рядом, аккуратно стирал пот и слёзы, пока она лежала. С каждой минутой её кожа краснела, тело дрожало сильнее.

— Сможешь сесть? — спросил я, понимая, что ей бы хотелось пролежать здесь вечность, но ей нужно было покинуть больницу. На моём месте я бы точно не хотел переживать это в работе, на жёстком двухместном диванчике.