— Смотри мне в глаза… Смотри мне в глаза…

— О чём спрашивать? — тихо произнесла Зоя, её голос был хриплым от напряжения.

Я схватил лист бумаги и быстро набросал вопросы.

— Это ты организовал покушение на императора? — Зоя прочла первый вопрос, её интонация была ровной, почти бесцветной.

— Да, я, — раздался механический, лишённый эмоций ответ Вайсера. — Но оно сорвалось.

— Кто поручил тебе это?

— Это моя идея. И только моя.

— Откуда у тебя деньги? Родственники помогают?

— Семья официально отреклась. Это для видимости. Они обеспечивают мне проживание. Основное финансирование идёт от англичан. Роберт Бэркли, сотрудник их посольства. От французов малая часть. Бэркли недавно привёз средства на повторное покушение, но охрану императора усилили. Поэтому я решил выбрать другую цель — кого-нибудь из императорской фамилии.

Допрос продолжался. Зоя, как автомат, задавала вопросы об организации СР, связях, каналах. Активных группах в России. Я и Струев торопливо записывали монотонные, но чёткие ответы. Воздух в комнате становился тяжёлым и душным.

— Достаточно, — я тихо остановил Зою и, взглянув, ахнул про себя. Лицо было серым, губы побелели, под глазами легли тёмные тени. Она едва держалась на ногах, будто вся её жизненная сила ушла в тот гипнотизирующий шёпот.

— Помоги ей, выведи из комнаты, — кивнул я Мери.

Бойцы действовали молниеносно и беззвучно. Люстра со свечами была аккуратно снята с мощного крюка в потолочной балке. Вайсеру связали руки за спиной, поставили на стул. Петля из просмолённой верёвки легла ему на шею.

— Всё, Зоя. Выводи его и уходи.

Она что-то едва слышно прошептала и, не глядя, вышла из комнаты, опираясь на руку Мери.

Вайсер пришёл в себя. Его глаза метнулись по сторонам, тело напряглось, оценив неожиданную позу. Он попытался крикнуть, но издал лишь глухое, безумное мычание — рот был накрепко закрыт кляпом. В его взгляде, всего за секунду, промелькнула целая вселенная ужаса: сначала слепая ярость, потом леденящее осознание и, наконец, животный, немой страх. Он замер, боясь пошевелиться.

Я поднялся. Рядом, по стойке «смирно», вытянулся Струев, его лицо было каменным.

— За организацию покушения на жизнь Его Императорского Величества, — мой голос прозвучал в гробовой тишине комнаты холодно и неумолимо, — подданный Российской империи Яков Иосифович Вайсер приговаривается к смертной казни через повешение. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Поручик, выполняйте.

Из горла Вайсера вырвалось дикое, заглушённое кляпом завывание. Струев сделал резкий шаг вперёд и с силой выбил ногой стул из-под ног приговорённого.

Тело сорвалось вниз и замерло в рывке, затем забилось в немой судороге. В тишине комнаты хрустнул позвонок. Через мгновение в воздухе расползся едкий, позорный запах смерти.

— Савва, табличку, — сказал я, отводя взгляд.

На заранее приготовленной дощечке по-французски было кратко изложено, за какие деяния казнён Яков Вайсер. Савва аккуратно повесил её на грудь качающегося тела.

— Осмотр, — скомандовал я уже тише. — Уходим.

Бойцы быстро и методично обыскали дом, собрав бумаги и немногочисленные ценности. Две объёмные сумки выносили Савва и Матвей. Через минуту мы были на улице. Помог Зое взобраться в карету. Она молчала, уставившись в пустоту, её руки дрожали. Я сел рядом, накинул на её плечи свой плащ. На козлах устроились Паша с кнутом и Мери вместо навигатора. Карета тронулась, растворяясь в ночном Париже.

Салон княгини Ливен в тот вечер был камерным и избранным. Среди приглашённых — Франсуа Гизо, министр иностранных дел, несколько ключевых фигур парижского политического Олимпа и, к всеобщему удивлению, барон Ротшильд. Княгиня, преодолев личную антипатию, соизволила направить ему приглашение. Тот, прекрасно зная о её чувствах, был озадачен, но отказываться от чести явиться в один из самых влиятельных салонов Парижа не стал. Беседа текла непринуждённо, в сопровождении звона хрусталя и приглушённого гула учтивых реплик.

— Ваше сиятельство, вы, конечно же, уже изволили ознакомиться с леденящей душу историей о Якове Вайсере? — граф Аристэн, известный острослов и политический обозреватель, обратился к хозяйке, искусно делая паузу для эффекта.

— Яков Вайсер? Признаюсь, имя мне ни о чём не говорит, — отозвалась княгиня, медленно обводя взглядом гостей. Её тон был ровен и спокоен.

— Сегодняшний номер «Фигаро» произвёл фурор, ваше сиятельство. На первой полосе — подробности. Господина Вайсера обнаружили в его же доме повешенным. К груди была приколота табличка с указанием, что казнь совершена за организацию покушения на вашего государя.

— Если это опубликовано, значит, были на то основания, — холодно отрезала княгиня, сделав небольшой глоток вина. Её фраза повисла в воздухе, словно приговор.

Господин Гизо, до сих пор наблюдавший молча, вступил в беседу, приняв вид озабоченного государственного мужа:

— Ваш официальный представитель, граф Пален, упорно отрицает любую причастность российских властей к этому… самосуду. Это, надо сказать, ставит нас в крайне неловкое положение.

— Дорогой Франсуа, — мягко, но с холодной учтивостью в голосе ответила княгиня, — у вас, помимо газетных намёков, есть доказательства? Судебные, полицейские? Или только… предположения?

— В свободной стране доказательства подчас менее важны, чем сам факт посягательства на свободу, — с лёгкой укоризной произнёс Гизо. — Каждый гражданин вправе иметь свои убеждения. Преследовать за них, а уж тем более вершить внесудебные расправы — это уже выходит за все мыслимые рамки. Позвольте заметить, ваши спецслужбы, возможно, слишком увлеклись, действуя на нашей территории.

В разговор, до сих пор избегавший прямых взглядов, вступил барон Ротшильд. Его низкий, размеренный голос заставил всех на мгновение замолчать:

— Ваше сиятельство, семейство Вайсеров пользуется безупречной репутацией. Насколько мне известно, они публично отреклись от революционных идей Якова и осудили его деятельность. Сам факт столь… варварской расправы вызывает глубокое сожаление в деловых и аристократических кругах. — Он произнёс это, глядя прямо на княгиню, и в его взгляде читалось не осуждение, а холодный интерес.

Княгиня медленно поставила бокал. Улыбка, никогда не покидавшая её лица, чуть застыла.

— Господа, вы, кажется, забываете, — произнесла она с лёгкой, почти театральной усталостью, — что я в Париже — частное лицо. И не имею ни малейшего отношения ни к дипломатическим демаршам, ни, тем более, к деятельности каких бы то ни было специальных служб.

В салоне воцарилась тишина. Затем гости почти синхронно склонили головы, на их лицах расцвели вежливые, ничего не выражающие улыбки. Этот молчаливый поклон был красноречивее любых слов: все прекрасно понимали, с кем имеют честь беседовать. Перед ними была не просто стареющая аристократка, а живой инструмент имперской воли, тень с немалыми возможностями, и каждый в этом салоне прекрасно знал об этом.

Неловкость момента быстро растаяла, и княгиня, одарив Ротшильда загадочной улыбкой, спросила:

— Джейкоб, мне не терпится похвастаться одним приобретением. Хотите взглянуть?

— С величайшим удовольствием, ваше сиятельство, — учтиво склонил голову Ротшильд.

— Господа, мы с бароном Ротшильдом отлучимся ненадолго.

Войдя в кабинет, княгиня извлекла из потаённого шкафа лаковый футляр, бережно поставила его на стол и открыла крышку. На шёлковом ложе покоилась кукла. С почтительным трепетом княгиня извлекла её и поставила на стол перед изумлённым гостем.

— Боже правый… — вырвалось у Ротшильда сдавленное восхищение. — Какая изумительная вещь! Осмелюсь спросить, откуда она у вас?

Он медленно, будто боясь спугнуть, обходил стол, разглядывая куклу со всех сторон. В мерцающем свете свечей фарфоровые щёки будто потеплели, а глаза, казалось, вот-вот дрогнут. Ещё мгновение — и она улыбнётся или повернёт голову. Очарованный, Ротшильд опустился в кресло, не в силах оторвать взгляда.