Так что да, я сбежал, как последний трус, которым и был. Но кухня была недостаточно далеко, поэтому я направился к двери квартиры и взял Феттучин, чтобы скрыть истинную причину своего столь поспешного ухода. По правде говоря, я чувствовал, что не могу дышать, и мне не хватает воздуха.

Плохо.

Прогулка с Феттучини помогла успокоить нервы, но вскоре после того, как я вернулся в квартиру, Джио вошел в кухню, чтобы приготовить завтрак, и стыд за свое поведение заставил меня спрятаться в ванной. Я долго принимал душ, прежде чем вернуться на кухню, в полной уверенности, что там никого не будет.

Но там, за кухонным столом, сидел Джио. Как только увидел меня, он встал и достал бекон и яичницу-болтунью из духовки, куда поставил их, чтобы они не остыли, пока ждал меня.

Первые несколько минут, пока мы ковырялись в еде, было неловко и тихо. В конце концов, молчание было нарушено, когда Джио поднял голову и тихо произнес мое имя. Я боялся того, что последует дальше.

Вопросов.

Что означала предыдущая ночь? Почему я все еще храню секреты?

Почему я снова сбежал?

Но ни один из этих вопросов не сорвался с его губ. Вместо этого он просто сказал:

- У нас все хорошо.

От этого замечания что-то дрогнуло в груди, хотя мозг снова и снова называл меня трусом. Я никогда ни от чего не уклонялся с тех пор, как меня отдали в приемную семью. Я всегда стоял на своем, даже получая физическую взбучку... или словесную. В армии я привык к трудностям каждой миссии. В то время я боялся только одного - принять решение, из-за которого один или несколько человек, которыми я командовал, могли пострадать. Или того хуже.

Теперь страх стал почти постоянным. То ли это было из-за здоровья и безопасности Джио, то ли по более эгоистичным причинам, например, из-за сомнений в том, смогу ли я сдержать свое слово и не прикасаться к Джио так, как мне хочется.

Нет, даже не хочется… необходимо. Я нуждался в нем. Но я жаждал не только его тела. Мне нужно было снова проснуться в его объятиях. Мне нужно было сказать ему то, чего я никогда не говорил никому другому. Мне нужны были его успокаивающие прикосновения, чтобы не пасть духом. Мне нужно было знать, что он ждет моего возвращения домой. Не просто кого-то, а именно он.

Не могу сказать, когда мои чувства изменились, но в какой-то момент я перестал думать о нем как о своем племяннике. Даже вопрос о возрасте отошел на второй план.

И остался только один поводок, удерживающий меня от чего-то большего, чем просто спать с Джио.

Лука.

Осознание того, что я так близок к предательству человека, которого называл братом более двух десятилетий, съедало заживо. Я говорил себе, что не допущу, чтобы это повторилось снова, но во вторую ночь, когда Джио тихо спросил меня, не подержу ли я его, пока он не заснет, я ни секунды не колебался. Я заснул, обняв Джио, но на следующее утро моя голова снова лежала у него на груди. И, как и в первое утро, Джио так или иначе прикасался ко мне. Волосы, рука, лоб. К счастью, он не задавал мне никаких вопросов. Мы даже толком не говорили. Ни в то утро, ни в последующие.

В этом не было необходимости. Мы молча обнимали друг друга, пока голод, зов природы или Феттучини не заставляли нас вставать.

Джио несколько дней не появлялся на занятиях, но и не отказался от них. Он не просил меня проводить его до кампуса и обратно, но я понял, что именно этого он и хотел. Так что в то первое утро, когда он собрался уходить из квартиры, я просто схватил Феттучини и последовал за Джио к двери. Было приятно наблюдать за тем, как изменился Джио после того, как понял, что я не позволю ему пережить это в одиночку. Его глаза заблестели, и в них, казалось, блеснули слезы, но он сдержал их. Он держался прямее и шел рядом со мной, подняв взгляд.

И что самое приятное? Он говорил.

Много.

Я наслаждался каждой секундой, потому что все его истории давали мне еще больше информации о его жизни.

Единственный раз Джио проявил неуверенность по поводу возвращения в класс, когда ему пришлось попрощаться со мной и Феттучини. Напряжение вернулось, когда он вошел в здание один, но с каждым днем оно становилось все меньше и меньше.

Хотя страх Джио уменьшился, мой - нет. Ему по-прежнему снились кошмары, и я не раз ловил его на том, что он смотрит в окно или на какой-нибудь случайный предмет. Когда я тихо звал его по имени или касался его руки, Джио подпрыгивал, словно его возвращали в настоящее, а потом извинялся передо мной. Но о чем бы он ни думал, он предпочел не делиться этим со мной.

Вечное воспоминание о том, как я видел Джио на коленях, когда его мир рушился, все еще преследовало меня, поэтому после его первого дня в школе я изменил свои планы и утром взял с собой ноутбук. Погода была достаточно хорошей, чтобы я мог посидеть в приличного размера зоне отдыха рядом со зданием, и Феттучини, казалось, был не против провести день на свежем воздухе. Как только Джио понял, что я остаюсь рядом, он стал проводить свои обеденные перерывы со мной. И когда он каждый день после учебы выходил из здания, мы вместе возвращались домой.

По какой-то причине Джио решил не звонить отцу после нервного срыва, но позвонил своему психотерапевту. Я уважал его решение и не связывался ни с Лукой, ни с другими братьями. Но было несколько случаев, когда мне было трудно подавить желание позвонить Кону. Не то чтобы я хотел рассказать ему о психическом здоровье Джио. Нет, мои причины были гораздо более эгоистичными. Я хотел сказать Кону, что встретил человека, совершенно недосягаемого для меня. Я хотел, чтобы он дал мне свое разрешение, хотя на самом деле это было бы не так, потому что Кон никогда бы не заподозрил, что я говорю о Джио. Насколько я знал, никто из семьи, кроме Кристофера, не знал, что я остаюсь с Джио, и сомневаюсь, что он предаст своего лучшего друга.

Так что да, это были сумасшедшие две недели.

Две безумно идеальные недели, в течение которых я наслаждался почти каждым мгновением. Мне так и не удалось подавить свое желание, но, каким-то образом, я нашел в себе силы не поддаваться ему. По большей части это было связано с тем, что я не хотел рисковать разрывом отношений, которые у нас с Джио сложились, учитывая, что время до его отъезда так быстро подходило к концу.

Когда я вышел из кухни и направился обратно в комнату Джио, то позволил своей неуверенности в будущем рассеяться. За дверью его спальни все просто шло своим чередом. В этом был смысл.

Добравшись до его комнаты, я тихонько приоткрыл дверь одной рукой, в то время как другой придерживал свой драгоценный груз. Джио лежал на боку, подложив руки под голову. На ночь он стал надевать пижаму, за что я был ему и благодарен, и раздражен этим. Но, несмотря на то, что он был прикрыт от шеи до щиколоток, все в нем было идеально. Хоть убей, я никак не мог взять в толк, почему так долго видел его ребенком, после того как узнал, что он в Нью-Йорке. Джио все еще был наивен в некоторых вещах, и я всегда боялся, что мир поглотит его целиком и выплюнет обратно таким сломленным, что не будет никакой надежды вернуть его обратно, но он уже не был ребенком.

Он был взрослым мужчиной, боровшимся за каждую секунду жизни, которой хотел жить. Он имел полное право отгородиться от мира, но решил встретить жизнь лицом к лицу и сделать ее своей.

Феттучини лежал на моей стороне кровати - да, я мог думать о ней только как о своей стороне, - но когда он увидел меня, то встал и перешагнул через Джио, чтобы попытаться добраться до меня, вернее, до того, что я держал в руке. Из-за веса собаки матрас прогнулся, и Джио проснулся.

- Что? - сонно спросил он, пытаясь прийти в себя. Он был очарователен со своими светлыми волосами, торчащими во все стороны. Когда его глаза встретились с моими, он улыбнулся. - Привет, - тихо сказал он.

- И тебе привет, именинник, - ответил я. Я осторожно вытащил кекс, который прятал за спиной, на всеобщее обозрение. Я уже зажег единственную свечу.